Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

руководство объявило, что больше не намерено пускать в республику переселенцев. Границы допустимого достигнуты, сказали в казахской столице Кзыл-Орде. Ещё в апреле 1924 г. СНК РСФСР издал постановление о выдаче земли кочевому и полукочевому населению Казахстана. Теоретически оно всего лишь уравнивало казахов с европейскими крестьянами, однако фактически казахские товарищи вводили теперь при распределении земли и воды принцип очерёдности: сначала землю должны получать казахи, за ними — иммигранты, занимавшиеся сельским хозяйством в республике до 1918 г., потом те, кто прибыл сюда до 31 августа 1922 г., и, наконец, прибывшие после этой даты и до 7 августа 1924 г.[350] Вдобавок оседающие кочевники могли надеяться на щедрые кредиты и большие налоговые послабления. Из регионов, которые официально будут считаться «кочевыми» или «полукочевыми», европейцы подлежали переселению куда-нибудь на свободные площади. Дальнейшую иммиграцию из других областей Советского Союза казахи хотели полностью прекратить. Весь проект был рассчитан на пять лет, но даже величайшие оптимисты понимали, что, пока все хозяйства будут обеспечены землёй, пройдёт гораздо больше времени. Поэтому крестьяне двух последних категорий не имели отныне будущего в Казахстане[351].

Казахские коммунисты стояли на своём, невзирая на усиливающуюся критику их жёсткой линии против переселенцев со стороны московского ВЦИК. Пока неизвестна потребность в земле местного населения, упорствовали они, никакие площади нельзя отдавать или позволять занимать иммигрантам. «Бессистемное, анархическое переселение в Казахскую Республику в последние 5–6 лет» нарушает основополагающие принципы советской земельной политики. В конце концов, повсеместно принято осуществлять миграционные процессы планомерно и только тогда, когда местное население обеспечено землёй. Особенно это касается регионов, где, как в Казахстане, немного пригодных под пашню участков. Гораздо большую часть казахских земель если и можно сделать пахотными, то лишь с помощью огромных капиталовложений. Нехватка земли порождает конкурентную борьбу между иммигрантами и коренными жителями, которая часто завершается не в пользу казахов[352].

Крестьяне смотрели на вещи иначе. Прежде всего в тех областях, где ключевые административные посты занимали казахи, они чувствовали себя обделёнными. В этих так называемых смешанных областях среди европейского населения нарастало беспокойство. Они покинули родину и отправились в неизвестность, жаловались крестьяне, годами тяжко трудились в суровых условиях, терпели лишения и многим жертвовали, чтобы отвоевать у степи плодородную землю и принести казахам европейскую культуру. А что получили в награду? «Культурное русско-украинское население» принуждается к «дикости» и «кочеванию», говорилось, например, в одном памфлете. Поля зарастают, дома разваливаются или используются казахами под стойла, «так как климат украинской хаты им непривычен». Притом и цель реформ не достигнута, поскольку «киргизское население не хочет расставаться с лёгким трудом пастуха и свободной жизнью кочевника и променять их на тяжёлый труд земледельца»[353]. В каждой строке тут сквозит глубокая антипатия к казахам, «диким» кочевникам, над которыми европейцы ощущали превосходство[354]. С точки зрения многих крестьян, в их обязанности входила не только распашка земли, но и роль «культуртрегеров»[355]. Ещё в начале XX в. вдумчивые наблюдатели указывали на опасности, связанные с подобным русско-европейским чувством превосходства[356].

Многие крестьяне сдались и покинули Среднюю Азию, вернувшись в европейскую часть СССР, откуда некогда приехали они сами или их предки. Оставшиеся начали бороться. Множество земледельцев (особенно из Джетысуйской губернии, где бушевали самые сильные конфликты) в крайней ситуации обращалось за помощью в различные центральные инстанции[357]. Они жаловались на незаконные конфискации, на ущемляющие их земельные реформы, на повседневные придирки советских должностных лиц. Они чувствовали себя жертвами большевистской национальной политики, воспринимая уравнивание себя с казахами как оскорбление. Они писали жалобы, осаждали местных уполномоченных, посылали в Москву делегации со свидетельствами неудовлетворительного положения дел в их районе. С разными вариациями все они рассказывали одну и ту же историю: о жестоком переселении 1921–1922 гг., о непрекращающихся спорах из-за земли и воды, о своей дискриминации казахами.

У казаков из станицы Каскеленской, к примеру, комиссия под руководством У.К. Джандосова в 1921 г. отобрала часть земли, раздав её окрестным казахам. Мало того: в последующие годы на этой территории оседало все больше казахских аулов. И теперь, жаловались казаки, их станица окружена 13 казахскими селениями, «как стальным кольцом», а у них осталось всего по четыре с половиной десятины земли на двор, «что далеко недостаточно для ведения сельского хозяйства, в котором наша главная и основная профессия»[358]. Сильнее всего их задевало то, что большая часть их бывшей земли никем не обрабатывалась и «запустела». Скот кочевников уничтожил всё, на что они положили десятки лет усердного труда. Слушать их никто не хотел, а когда они попытались сослаться на советское земельное законодательство, местные представители власти объявили его «несправедливым и недействительным»[359]. Казаки же прилагали все силы, чтобы изобразить себя верными подданными советской власти, самое горячее желание которых — соблюдать законы. Не их, мол, вина, что им не доверяют и не разрешают вступать в партию[360]. В других сёлах с крестьянами происходило примерно то же самое[361].

Ситуация обострялась. В Джетысуйской губернии чекисты с середины 1920-х гг. постоянно ждали взрыва насилия[362]. Казахские коммунисты не выказывали готовности уступить, кочевников положение дел устраивало, а многим крестьянам было уже нечего терять. Голощёкин, чувствуя опасность, настойчиво предупреждал товарищей о возможных последствиях: «Если мы не решим этот вопрос и не обеспечим его [русское население] землёй, оно возьмёт дело в свои руки»[363]. Терпение у крестьян действительно кончалось. Жители села Обекинск в одной жалобе заявляли: «Мы не допускаем мысли, что Советская Власть для иных — мать родная, а для других злая мачеха. Придя к нам своевременно на помощь, Вы избавите нас от нежелательных результатов, которые могут породить все эти недоразумения»[364]. В других местах выведенные из себя хлеборобы во весь голос угрожали «перерезать глотки» казахам, когда настанут «лучшие дни»[365]. Подобные фразы не могли пройти незамеченными, о чём крестьяне, вероятно, догадывались. Но гнев требовал выхода, заставляя забыть обо всём[366].

В Москве ряд влиятельных деятелей прислушивался к жалобам крестьян. Одним из них был П.Г. Смидович, который занимал, среди прочих, пост председателя «Комиссии по регулированию отношений между коренным и пришлым населением автономных республик и областей». «Трудно смотреть и говорить с этими париями советской власти, живущими фактически вне закона. А ведь дело идёт о десятках тысяч хозяйств… — писал Смидович в апреле 1926 г. председателю Средазбюро[367] ЦК ВКП(б) И.А. Зеленскому. — Как Вы можете всё это принимать, спокойно смотреть и даже