Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

ВЦИК назначил несколько комиссий для выяснения положения и решения некоторых наболевших вопросов. Важнейшая из них — Особая комиссия ВЦИК по землеустройству южных губерний Казахской АССР и Киргизской АО во главе с М.П. Серафимовым — могла регулировать землеустройство по своему усмотрению, передавая во ВЦИК только самые спорные дела. Серафимов прослыл энергичным заступником крестьян-переселенцев. Поэтому к нему хлынули несчетные письма, ходатайства и жалобы[369].

Вестник надежды для европейских крестьян постарался не обмануть возложенных на него ожиданий. Уже через несколько месяцев Серафимов мог доложить о первых успехах. Нескольким десяткам тысяч дворов выделили миллионы десятин земли[370]. Однако единственный надёжный выход из кризисной ситуации, по мнению Серафимова, сулило образование автономных русских территорий. Тут он следовал мнению большинства русских переселенцев, которые тоже отдавали предпочтение такому решению. Они больше не желали, чтобы ими управляли казахи, а хотели жить в автономных округах, подобно национальным меньшинствам во всех регионах Советского Союза[371].

План Серафимова предусматривал создание из четырёх волостей, населённых преимущественно русскими и украинцами, самостоятельного округа, который подчинялся бы непосредственно ВЦИК, выйдя из-под влияния казахского руководства. Долю коренного населения там следовало насколько возможно снизить путём межрегионального обмена населением. В целом свыше 48 тыс. русских и украинских семей могли затем, как опытные земледельцы, превратить округ в важнейший фактор снабжения хлебом хлопководческих регионов Узбекистана и Туркмении. Осуществление его плана целесообразно и с политической точки зрения, доказывал Серафимов, поскольку покончит с враждой европейцев и казахов. Назвать новое административно-территориальное образование он хотел именем номинального главы советского государства М.И. Калинина. Четыре волости, которые он имел в виду, располагались и в Казахстане, и в Киргизии, но это не особенно его беспокоило, как и то обстоятельство, что они не граничили друг с другом и не были связаны никакой железной дорогой. Сёла, даже по широким серафимовским меркам слишком разбросанные среди аулов кочевников, чтобы включить их в создаваемый округ, он хотел объединить в небольшие русские или украинские уезды[372].

На первый взгляд, такой вариант — оставляя в стороне множество технических вопросов — казался вполне пригодным. В конце концов, он соответствовал советскому «золотому стандарту» решения межнациональных конфликтов: отдельные сообщества получали широкие права автономии внутри чётко определённых границ. На этнически однородных территориях не могло быть притеснений по национальному признаку, во всяком случае в теории[373]. Но то, что подходило для узбеков в Киргизии[374], не касалось русских переселенцев в Казахстане. Как «бывшие колонизаторы» они не имели прав на национальную автономию на советской периферии. «Выделение самостоятельных русско-казацких округов или уездов не производится и производиться не будет», — заявил председатель казахского ЦИК Мунбаев в телеграмме Президиуму ВЦИК[375].

Автономные области задумывались для поощрения «национального становления» этнических меньшинств. Для отцов советской национальной политики не подлежало сомнению не только то, что у русских этот процесс уже завершён, но и то, что их национализм, в отличие от такового у «молодых наций», опасен и должен подавляться. Взгляд в прошлое, утверждали они, даёт понять, куда может завести предоставление русским свободы рук. Ленин делал различие между национализмом угнетённых и угнетателей, малых и больших наций. Представители второй категории автоматически виноваты перед представителями первой, потому что всегда добивались своего силой[376]. Русским как нации предстояло отвечать за последствия. Если для жителей средней полосы России эта ответственность носила, скорее, теоретический характер, то русские, жившие в других советских республиках, узнали, что значит зваться «великорусскими шовинистами». Во многих регионах Средней Азии они превратились в тех практически бесправных «парий», которым так сочувствовал Смидович.

Однако, пусть Серафимов со своим планом провалился по всем статьям, возглавляемая им комиссия послужила казахам недвусмысленным сигналом центра, чтобы не перегибали палку. Призванные к порядку реагировали с раздражением. Меньше всех скрывал злость Мунбаев: «Кто же работает по землеустройству в Казахстане? Особая комиссия, посланная центром Федерации, а Казнаркомзем сидит здесь, связанный по рукам и ногам. Кто в этом виноват? Виноват тот, кто послал особую комиссию во главе с т. Серафимовым, которая, в свою очередь, при землеустройстве идёт мимо всех планов, составленных нами… Серафимов не подчиняется никаким указаниям Казакстана, не считает нужным использование инструкций, указаний и опыта Наркомзема Казакстана, делает то, что ему заблагорассудится. Это никуда не годится, и что это не годится, я доказывал в Москве»[377].

Мунбаев явно не один жаловался в Москву. Работу Серафимова критиковали и другие товарищи, знакомые с обстановкой в Средней Азии. Член ВЦИК С.Ж. Асфендияров видел в нём «пособника… бывших белогвардейцев», который «в пылу борьбы с местными работниками допустил много необдуманных шагов»[378]. Зеленский считал: «Он человек, пропивший свой ум»[379]. Серафимов привык, что его и его работу поносят, и обращал на подобные суждения мало внимания. «Эта комиссия была сконструирована таким образом, что защищала только интересы одного государства, а не защищала интересы всех сторон», — объяснял он противникам[380]. Но нажим усиливался, и Серафимову пришлось оправдываться за свои действия. Правда, ошибок он не признавал, а, наоборот, указывал, что роспуск комиссии нанесёт большой вред[381]. Однако в 1927 г. Серафимов потерял в Москве последнюю опору. Секретарь ВЦИК А.С. Киселёв перед высокопоставленными среднеазиатскими товарищами назвал его «морально испорченным человеком» и возложил на него вину за все неприятности[382].

Впрочем, дело обстояло совсем не так просто. Острые разногласия по поводу комиссии Серафимова служили признаком растущей озабоченности московских руководителей происходящим в Казахстане. Конечно, они выступали за поощрение титульных наций, и, разумеется, русским как «бывшим колонизаторам» надлежало приносить жертвы. Вопрос заключался в том, какую цену они готовы заплатить за радикально антирусскую политику. Если прогнать из степи более производительных европейцев, кто будет обрабатывать поля и выращивать урожай? Вдобавок с каждой жалобой русских крестьян и с каждым перегибом националистически настроенных казахов углублялась пропасть между двумя группами.

Партийная верхушка пыталась балансировать между различными интересами, как на канате. Сталинский приближённый В.М. Молотов в январе 1926 г. сказал партийным секретарям мусульманских республик: «Я не выдвигаю его [«русский вопрос». — Р.К.] с точки зрения того, что он ставится иначе, чем три-четыре года тому назад. Он в основном будет решаться, как и в последние годы, но что внимание русскому крестьянству должно быть усилено — это вне всяких сомнений». Пора, добавил он, подходить к существующим проблемам не только с национальной точки зрения, но и принимать во внимание экономические аспекты. От внимательных слушателей не укрылось, что хотел сказать