Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

не только кошек, собак, падаль и всевозможные суррогаты пищи, но дело доходит и до людоедства. «Особенно острое положение кочевого киргизского населения… киргизы в глухих аулах погибают целыми семьями», — подчёркивал он. Помощи извне ждать не приходилось. Собственные ресурсы иссякли, центр почти ничего не отпускал, а соседний Туркестан отделывался обещаниями и благостными резолюциями. От американской помощи, которая внесла решающий вклад в смягчение голодного кризиса в России, Средней Азии мало что перепадало[333]. Продуктов, которые могли раздать государственные учреждения, категорически не хватало[334]. «При таких условиях мы сумеем спасти очень незначительный процент голодающих», — заключал Мендешев[335].

Коммунисты отнюдь не были единодушны в вопросе о том, кому надо помогать и без того скудными ресурсами. Один прямо заявил, что «киргизы как экономически слабые с точки зрения марксистов всё равно должны будут вымереть», стало быть, и нечего тратить средства на борьбу с голодом[336]. С поразительным цинизмом высказался об умерших от голода Турар Рыскулов, один из крупнейших среднеазиатских коммунистических деятелей: «Можно сказать, что погибшие люди спасли советскую власть, так как если бы они, эти миллионы голодающих, пришли и потребовали своей доли, то они не оставили бы камня на камне и перевернули бы всё. Поэтому приходится признаться, что хотя мы их и не накормили, но они спасли общее положение»[337].

Только осенью 1922 г. «товарищи» отменили-таки принципы военного коммунизма и ввели нэп и на среднеазиатской периферии. Это «опоздание» председатель Джетысуйского военревкома Сарымулдаев объяснил тем, что «здесь ещё не был пройден этап революции, осуществляемый в Центре России 2 года тому назад». Вместе с тем он признал, что новая политика принесла с собой ряд новых проблем. Многие «кулаки», выселенные в 1921 г., теперь возвращались в регион и, в свою очередь, выгоняли новых обитателей из своих сёл и хат. Одновременно экономическое неравенство между европейцами и казахами-кочевниками снова выросло, поскольку крестьянам разрешили продавать излишки продукции на рынке[338].

Поборникам колониальной революции казалось, будто колесо истории повернуло вспять и возвращается эпоха, которая, как они верили, давно канула в прошлое. Схожие чувства испытывали убеждённые коммунисты во всех уголках советской империи. Они столько лет вели борьбу, не выбирая средств, прибегая к самым радикальным мерам. А теперь они слушали, как те же лидеры, которые только что призывали уничтожить эксплуататоров во всём мире, нахваливают рынок и частную торговлю[339]. Для среднеазиатской периферии это означало возможный ренессанс господства европейских колонистов[340]. Поэтому такие деятели, как Т.Р. Рыскулов, боровшиеся за максимально широкую автономию Туркестана[341], настойчиво предупреждали об опасности возобновления русской гегемонии в регионе.

Звучали, впрочем, и другие мнения. В Киргизии нарком внутренних дел Абдрахман Айтиев[342] заявил, что в будущем нужно отказаться от нападок на кулаков, которые принесли в степь элементы цивилизации, и казахам не мешает у них поучиться. Его заместитель П.И. Струппе[343] даже утверждал, что национального вопроса для него не существует. Заниматься такими вещами — излишняя роскошь, когда на повестке дня стоят куда более важные проблемы. К ужасу Рыскулова, среди киргизского руководства в Оренбурге высказывания Струппе не встретили никакой критики[344].

Однако в Джетысуйской губернии коммунисты подобных «уклонов» от жёсткой линии практически не допускали. Они не для того развязали войну с крестьянами, чтобы тут же идти на попятную. Правда, и они соглашались, что совершили ошибку, прибегнув к «массовому чекистскому террору» против «кулацко-переселенческой деревни» и не проводя различия между «настоящими» кулаками и бедняками. Но в этом, по их мнению, следовало винить самих жителей русских и казачьих сёл, которые недостаточно решительно отмежевались от кулаков. Жаль, конечно, что теперь часть пострадавших перешла в антисоветский лагерь, а многие семьи до сих пор не нашли новую родину, но земельная реформа всё равно была правильной. «Товарищи» настойчиво предостерегали против ошибочного вывода, будто начало нэпа равносильно концу или даже пересмотру земельной реформы. Напротив, говорили они, надо продолжать раздел земли, чтобы закрепить «успехи» прошлых лет[345].

Невзирая на подобные лозунги, в последующие годы наступила фаза относительной консолидации и разрядки. Нэп оказал своё воздействие. Обстановка минимально стабилизировалась. Голод миновал, сельское хозяйство и стада начали медленно оправляться, налёты «антисоветских банд» ощутимо пошли на убыль. Встречи крестьян и кочевников перестали носить исключительно конфликтный характер. Там, где передел земли был завершён и отношения между всеми живущими в данном районе группами прояснены, царило, как правило, настороженное спокойствие. Чтобы существовать в степи, коренным и пришлым жителям приходилось в известной мере сотрудничать. Правда, недавние противники доверяли друг другу лишь в редких случаях. Например, украинские крестьяне сёла Георгиев Семипалатинской губернии нанимали пасти свою скотину исключительно казахов. Тем самым украинцы не просто гарантировали себе услуги людей, которые превосходили их пастушескими знаниями и навыками, но и пытались справиться с широко распространённой в степи проблемой скотокрадства — вечным источником раздоров, причём не только между кочевниками и европейцами. Георгиевские крестьяне возлагали на своих пастухов ответственность за любые потери, неважно, украдут ли животных или съедят волки. Чтобы пастухи чувствовали себя связанными соглашением, за них ручались влиятельные и зажиточные клановые старейшины. Крестьяне понимали, что в таком случае на кону для пастухов стояла их честь. Однако, не полагаясь на одно моральное давление, они вместе с тем разработали замысловатую систему вознаграждения, зависевшего от заранее оговорённых условий[346].

Некоторые европейцы начали постигать кочевые традиции скотоводства, а некоторые казахи — интегрировать в свой трудовой мир новые методы земледелия. Украинские крестьяне, говоря о своей скотине, пользовались казахскими понятиями и отгоняли лошадей на летние пастбища, что опять-таки требовало найма пастухов-казахов. Многие казахи стали делать запасы на зиму, а самые передовые по примеру украинцев обзавелись косилками, подмечали этнографы, которые наблюдали за этими процессами[347]. Правда, казахи в гораздо меньшей степени, чем украинцы, перенимали технологии и знания своих новых соседей[348].

Все больше казахов отказывалось — добровольно или нет — от кочевого образа жизни и оседало. Большинство из них не располагало для этого ни необходимыми материальными ресурсами, ни достаточными сельскохозяйственными познаниями. От государственных органов они вряд ли могли ждать помощи. Комитеты по землеустройству разве что щедрой рукой отрезали им пахотную землю. Национальные коммунисты продолжали передел земли в пользу коренного населения, да и волна отъездов европейских крестьян из региона не схлынула окончательно[349]. В то же время в Джетысуйскую губернию постоянно прибывали новые иммигранты, надеявшиеся обеспечить тут своё будущее.

Конфликты и комиссии

В 1925 г. казахское партийное