Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

Казахские коммунисты, подобно своим товарищам в других исламских регионах Советского Союза[236], пытались распространять прогрессистские идеи в первую очередь среди женщин. Положение женщины служило для них показателем прогрессивности или отсталости общества. Глядя на казахский аул, они убеждались, что казашки угнетены, бесправны и обездолены. Тот, кто поможет этим женщинам поднять голову, рассуждали они, сумеет сломать и революционизировать косные социальные структуры[237]. Между тем работу активистов в данной области осложняли бесчисленные препятствия, включая отсутствие кадров (женских), незнание языка и нехватку транспорта. Естественно, при таких обстоятельствах многие женотделы действовали в основном среди русских женщин в городах. Большим успехом считалось, если какие-то из женотделов хоть раз дерзали выбраться за город к казашкам[238]. Но это мало способствовало созданию казахского «эрзац-пролетариата»[239].

В отличие, например, от Узбекистана, в Казахстане коммунисты не могли сделать символом предполагаемого угнетения женщин паранджу[240]. Кочевницы в большинстве своём носили только платок на голове. Характерного для других частей Средней Азии обычая закрывать лицо у них не было — главным образом по практическим причинам[241]. В результате казахские активисты сосредоточились на других вопросах. Они боролись прежде всего против калыма за невесту[242] и многожёнства. Унизительно, когда девушек, словно товар, обменивают на деньги или скот, доказывали адепты «эмансипации не носящих паранджу»: уплатой калыма женщину низводят до положения покупаемой вещи. Кроме того, эта отвратительная традиция ущемляет небогатых мужчин, которые не в состоянии собрать требуемую сумму. Они просто не могут себе позволить жениться и завести собственный дом[243]. Широко распространённая полигамия тоже явно свидетельствует о женском бесправии в Средней Азии[244].

Меры по борьбе с калымом и другими культурно обусловленными бытовыми явлениями женщин практически не затрагивали. Репрессии направлялись почти исключительно против мужчин, которые — во всяком случае, в представлении коммунистов — делали с женщинами что хотели[245]. В материалах ОГПУ полным-полно сообщений о мужчинах, имеющих трёх жён[246]. Многие отцы, не довольствуясь однократным калымом за дочерей, по нескольку раз требовали доплату за их детей[247]. Подобных обычаев не чурались и члены партии. Например, товарищ Мукушев из Акмолинской губернии заплатил калым за пятнадцатилетнюю девочку, которую взял второй женой. Об этом прямо информировали секретаря губкома, но тот не стал вмешиваться[248]. Однако львиная доля таких случаев вообще не находила отражения в документах, ещё меньше было число тех, кто понёс наказание, — лишнее свидетельство глубокой укоренённости значительной части казахской парторганизации в той самой среде, с которой она пыталась бороться[249]. Впрочем, советские эмансипационные программы тысячам женщин предоставляли шансы на выдвижение и карьеру[250], которыми те пользовались, невзирая на все препятствия и противодействие своего окружения[251].

Ещё одна (и для «диктатуры пролетариата» сама собой напрашивающаяся) возможность проникновения в общество заключалась в «создании» рабочих. Там, где рабочий класс отсутствовал, следовало сотворить его из ничего. В казахской степи это выглядело ещё более бесперспективным делом, чем в среднеазиатских оазисах. Тем не менее именно здесь коммунисты взялись «ковать» пролетариев. Непосредственным поводом для этого послужило в конце 1920-х гг. строительство Туркестано-Сибирской железной дороги (Турксиба), крупнейший для того времени инфраструктурный проект в степи. Эта железнодорожная линия должна была связать среднеазиатские окраины с европейской метрополией и помочь эффективнее осваивать ресурсы региона[252]. Но у неё имелось гораздо более важное предназначение — стать орудием советизации степной глуши[253].

Большинство из более чем 50 тыс. рабочих, трудившихся на прокладке свыше 1400 км рельсовых путей, набрали из местного населения. Им предстояло составить авангард казахского пролетариата. Кое-кто из коммунистов даже выражал надежду, что по окончании работ эти люди станут пропагандистами советского образа жизни в своих аулах. Однако пролетаризация казахов происходила не так уж гладко. То и дело случались стычки с применением насилия между европейскими рабочими и казахами, поскольку первые зарились на рабочие места вторых. Казахи толпами сбегали со стройки из-за плохого обращения с ними начальства и коллег[254]. Большие ожидания от коллективного перевоспитания трудом не сбылись. Тем не менее кое-кому из казахов участие в строительстве казалось чрезвычайно привлекательным, потому что предоставляло людям, которых общество маргинализировало, возможность подняться по социальной лестнице. С этой точки зрения, беднейшие слои населения впервые получили хоть какую-то альтернативу традиционным формам жизненного уклада[255]. Некоторые «новоиспечённые рабочие» становились поклонниками идеалов советского строительства и коммунистами. И всё же такие «истории успеха» оставались исключениями[256].

Дебаты об оседлости

Оседлые вели более «современную» жизнь, чем кочевники, и по сравнению с мобильными скотоводами являлись более эффективными производителями; во всяком случае, таково было твёрдое убеждение большевиков[257]. Между тем неизбежный, согласно историческому материализму коммунистов, переход от одного способа производства к другому совершался мучительно медленно. Правда, число кочевых и полукочевых хозяйств в Казахстане в течение 1920-х гг. постепенно снижалось, но не обязательно по причине сознательного поворота к «современности». Оседлыми становились прежде всего обедневшие казахи, которые больше не могли позволить себе кочевать. Богатые так и оставались кочевниками. Ведь для того, чтобы перевозить с собой юрты, домашний скарб и семью, требовалось иметь в хозяйстве определённый минимум животных, а казахские стада после кризисов 1916–1922 гг. изрядно поредели. Так что, вопреки хлёсткой фразе Оуэна Латтимора «настоящий кочевник — бедный кочевник», верно, скорее, обратное, как показал А.М. Хазанов. Переход к оседлости в большинстве случае оказывался связан с утратой статуса[258].

Все больше казахов ради выживания нанималось в работники к европейским крестьянам. Некоторые пробовали хозяйствовать сами[259]. Но немалое количество из них стремилось просто заработать достаточно, чтобы через некоторое время получить возможность снова вести кочевое существование — обычная практика и в других сформировавшихся под влиянием кочевников обществах[260]. Известный большевик Я.Э. Рудзутак понял это ещё во время голода 1921 г. Совершая поездку по Семиречью, он признал, что многие казахи сделались оседлыми не по убеждению, а исключительно из нужды: «Часть этих киргиз при распределении байского скота, как только им удастся обзавестись своим скотоводческим хозяйством, несомненно вернётся опять к кочевому образу жизни, но несомненно также, что другая часть останется на земле и будет работать»[261]. Так и выходило. Даже в этнически неоднородной Семипалатинской губернии с большой долей русских крестьян-поселенцев из чуть более чем 140 тыс. казахских хозяйств, зарегистрированных во время переписи 1926 г., свыше 80% были кочевыми[262]. При таких обстоятельствах коммунистам поначалу не оставалось ничего другого, кроме как позволять казахам