Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

Коммунистов слушали главным образом там, где они приспосабливались к обстановке. И по этой причине тоже в районах проживания кочевников различие между партией и местным обществом практически стиралось, меняя лицо парторганизации до неузнаваемости[174]. Большинство коммунистов могло вести работу только в условиях сообществ, откуда сами были родом. В результате даже «ответственные» партийцы порой не видели ничего плохого в том, чтобы, например, отсыпать из местной партийной кассы денег на проведение мусульманского праздника Курбан-Байрам[175]. Вышестоящее начальство с полным правом расценивало подобные прегрешения не как отдельные недостатки, а как симптом культурных особенностей.

Многие мелкие функционеры шли ещё дальше, ставя свои властные ресурсы и знания на службу собственным родам и кланам. В начале 1925 г. некоторые кочевники из Тургайской области перебрались в Ак-Мечетский уезд и поставили свои юрты рядом с жившими здесь казахами, которые принадлежали к другому роду. Как-то раз у одного из тургайцев нечаянно выстрелило ружьё, ранив молодую женщину из местных. Немного времени спустя собрались братья пострадавшей и угнали у «виновников» весь скот. Потом они пригласили к себе председателя уездного исполкома, который их покрывал, и отблагодарили его быком[176]. Подобные любезности и жесты помогали поддерживать статус-кво в кочевых регионах. От взаимопонимания между местными функционерами и кочевниками выигрывали обе стороны.

Помимо горстки «профессиональных» партработников, партия в степи состояла почти исключительно из мужчин, которые глубоко вросли в традиционные общественные структуры и даже в облачении коммуниста не желали отрекаться от своей культуры. Вместе с тем некоторые из них не щадили ради товарищей ни сил, ни самой жизни (особенно в годы гражданской войны)[177]. Но поступали они так не просто потому, что разделяли идеалы большевиков, а потому, что надеялись с их помощью реализовать собственные интересы, как показывает пример Сатыбая Байгушева. Этот богатый и влиятельный кочевник из окрестностей Кокчетава уже в 1917 г. решительно стоял за Советы, а позже — за большевиков. Вначале он делал это не без задней мысли. Выходец из небольшого рода Кирей, он искал у большевиков защиты и поддержки против гораздо более могущественных родов Атыгай, Карачи и Караул. Байгушев проявил необычайную преданность и не сменил лагерь, даже когда военная удача повернулась лицом к белой армии адмирала Колчака. Он выкупал коммунистов из тюрьмы, как, например, Абильхаира Досова, его люди служили большевикам разведчиками, он занимался махинациями в пользу большевиков на выборах: в 1917 г. подкупом переманивал эсеровских избирателей. К 1920 г. многим товарищам он казался «единственной надёжной фигурой среди всех кокчетавских киргизов его положения»[178]. В 1921 г. этому альянсу внезапно наступил конец: «белобандиты» «заловили его [Байгушева] и буквально растерзали на части»[179]. Таким образом, большевики имели возможность привлекать на свою сторону местных авторитетов, приобретая тем самым верность их сторонников. Правда, при этом отнюдь нельзя было с уверенностью сказать, кто от таких связей выигрывал больше. В степи, вдали от глаз большевиков из крупных центров, особенно в первые годы после гражданской войны, на ключевых должностях сидели чрезвычайно сомнительные фигуры.

Наиболее вопиющим примером такого рода, безусловно, может служить Тобанияз Алниязов, «хан адаевцев». Родившийся в 1875 г. председатель Адаевского уездного ревкома происходил из рода Кенже и слыл потомком легендарных казахских воителей. Во время восстания 1916 г. он попал в тюрьму, однако после Февральской революции вышел на свободу. В 1920 г., после того как уезд на западе Казахстана три года прожил фактически сам по себе, большевики учредили здесь Революционный комитет с Алниязовым во главе[180]. Новый «большой человек» Адаевского уезда не питал особой склонности к радикальным социальным экспериментам, зато превыше всего ценил доброе согласие с местными родовыми элитами. Поэтому он вёл себя как традиционный казахский властитель, который сам себе закон. Он ориентировался на принципы шариата и казахского обычного права, адата[181]. Народ называл его ханом, и Алниязов охотно это допускал. Такой титул понятнее людям, чем сложное наименование «председатель Революционного комитета», объяснял он позже[182]. Неоднократно вспыхивавшие протесты молодых коммунистов против его режима нимало ему не вредили. Во-первых, эти люди не осмеливались высунуть нос из Форт-Александровского, единственного укреплённого поселения в регионе, тогда как Алниязов главным образом передвигался по степи. Во-вторых, население было на его стороне, поскольку «тёмная масса», как говорилось в одном докладе ОГПУ, видела «в Альниязове единственного «советского работника», поддерживающего старые патриархальные обычаи и традиции»[183].

Но ещё более важную роль играло то, что «хан» исполнял свои обязанности патрона-защитника, обороняя кочевников уезда от постоянных нападений банд легендарного Джунаид-хана из лежащего южнее Хорезма[184]. В 1921 г., чтобы положить конец налётам из Хорезма, Алниязов вторгся в соседнюю республику с отрядом в 3 тыс. всадников и дошёл до города Кунграда[185]. Эта беспрецедентная атака внесла решающий вклад в установление мира между враждующими жителями двух регионов, который рухнул только в конце 1920-х гг. под натиском кампании коллективизации[186]. Однако в то же время своей гусарской эскападой Алниязов перегнул палку. Он был арестован, отряды, сформированные им «для охраны южной границы уезда», распущены (правда, оружие бойцы не сдали). В 1923 г. Алниязов освободился, но только для того, чтобы в 1925 г. снова предстать перед судом[187].

В глазах населения его авторитет нисколько не пострадал. Он считался главной инстанцией для решения всех насущных вопросов. Даже председатель одного из районных ревкомов Мунбаев вынужден был признать, что один Алниязов держит в своих руках все нити[188]. В 1925 г. он, очевидно, опять вышел сухим из воды, однако в ноябре 1928 г. его вместе с рядом других функционеров арестовали в последний раз. Им вменялась в вину смерть Ш. Ералиева, члена казахского Центрального исполнительного комитета (КазЦИК). По-видимому, этот деятель умер не от рук обвиняемых, а после обильного застолья спьяну упал за борт судна в Каспийском море. Но местное ОГПУ интересовали не столько действительные обстоятельства его гибели, сколько польза, которую можно из неё извлечь. Алниязова и прочих «заговорщиков» судили и осудили в конце 1930 г.[189] В 1931 г. Алниязов сбежал из тюрьмы и погрузился в водоворот очередной гражданской войны. Теперь этот человек, раньше, как-никак, входивший в казахский ЦИК, окончательно стал врагом советской власти.

«Лицом к аулу»

Формально влияние советского государства в степи неуклонно росло. В партию вступали новые члены, все больше людей принимало участие в советских выборах, да и другие признаки, с точки зрения большевиков, свидетельствовали о положительной динамике[190]. Но всё