Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

целом обеднели[122]. Многие не видели иного выхода, кроме как осесть на месте и попробовать себя в качестве земледельцев или сельскохозяйственных работников[123]. При этом существовали различия между регионами. Там, где наблюдался большой прирост числа колонистов, процесс этот шёл гораздо быстрее, чем в бескрайних степях центрального Казахстана, где русское влияние ощущалось не так сильно.

Оседание ввиду материальной нужды для многих казахов представляло собой исключительно временное явление. Колониальные хозяева практически не предлагали им стимулов сделаться земледельцами навсегда — хотя, по мнению русских, кочевничество не имело будущего. Наиболее отчётливо эту мысль сформулировали российский премьер-министр П.А. Столыпин и главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин в своей записке о колонизации Сибири: «Киргизы [т.е. казахи. — Р.К.] не могут вечно оставаться кочевниками, если только они способны к культуре. Опыт последних лет свидетельствует о их способности перейти к земледельческому быту и показывает, что русское переселение в степь, связанное с неизбежным сокращением площади кочевания, служит к тому могущественным и пока единственным побудителем»[124].

Русские считали казахов «отсталыми» и «некультурными». Поэтому покорение степи связывалось с идеей необходимой цивилизационной миссии и не в последнюю очередь обосновывалось ею[125]. Например, в типичном рассказе путешественника конца XIX в. о внутренней обстановке казахской юрты говорилось: «При феноменальной киргизской грязи, толстым слоем покрывающей всю обстановку кочевника, у киргиза не на чем ни сидеть, ни писать; нет ни столов, ни стульев»[126]. Некоторые колониальные чиновники вдобавок были уверены, что казахи просто не хотят «нести тяжёлую лямку земледельца», потому и кочуют[127]. Видимо, кочевникам не хватало убедительных примеров преимуществ «цивилизованной» оседлой жизни. За неимением альтернативы, таковыми примерами и «учителями» надлежало служить европейским колонистам в Средней Азии[128]. На то, что львиная доля крестьян-поселенцев вряд ли годилась на роль живого доказательства предполагаемого культурного превосходства европейцев, большинство чиновников умышленно закрывало глаза[129]. Граф фон дер Пален, критически смотревший на деятельность русской колониальной администрации, описывал проблему так: «Эти поселенцы слишком часто в европейской России представляли собой разложившихся полукрестьян, у которых на родине пробудили чрезмерные ожидания и которые… поглядывали на трудолюбивых, дисциплинированных туземцев свысока»[130]. При контактах с колонизированным населением русские, которые «в Азию явились господами», как выразился Ф.М. Достоевский в своём знаменитом «Дневнике писателя», в заметке 1881 г. о цивилизационной миссии России в Средней Азии, нередко прибегали к принудительным мерам[131].

Неоднократно высказывалась мысль, что именно царская колониальная политика обрекла кочевничество на отмирание, не разработав экономически устойчивой альтернативы. В том-то, дескать, и состоял «вызов», с которым столкнулись большевики по окончании гражданской войны[132]. Хотя казахи к началу XX в. действительно находились в гораздо худшем экономическом положении, чем до российских завоеваний, однако такая интерпретация отождествляет нормативные акты колониальной администрации с реальной обстановкой в степи.

Кочевников и европейских крестьян-поселенцев поначалу не связывало почти ничего кроме глубокой взаимной антипатии. Они конкурировали за важнейшие ресурсы региона: пахотную землю, пастбища и воду. Крестьяне возделывали поля в плодородных речных долинах и у водоёмов в оазисах, оттесняя кочевников, которые здесь пасли и поили скот. Царские колониальные власти в подобных спорах чаще всего вставали на сторону крестьян, а такому альянсу казахи мало что могли противопоставить. В результате то и дело вспыхивали конфликты — в том числе и вооружённые[133].

Тем не менее соседство европейцев и азиатов не только порождало трения и новые формы зависимости, но и открывало перед отдельными группами среди коренного населения новые, привлекательные перспективы. Колонизация Средней Азии усиливала давление на кочевников, побуждавшее их интегрироваться в экономические и административные структуры колониального общества. Колонизаторы, со своей стороны, нуждались в помощи местных посредников, которые действовали бы в их пользу внутри кочевого общества. Поэтому они делали казахов общинными старостами, доверяли им другие посты в колониальной администрации. В то время как широкие слои коренного населения беднели в ходе стремительных социальных перемен, для представителей среднеазиатских элит в этих переменах заключались весьма выгодные шансы[134].

С одной стороны, царская администрация проявляла непреклонную твёрдость, когда дело касалось налогообложения и выжимания ресурсов. Органы власти Российской империи, чьё управленческое искусство и в русских губерниях зачастую не шло дальше этого, неоднократно доказывали, что такой метод позволяет «создавать государство» до известных пределов. При возникновении серьёзных проблем или беспорядков государство посылало в очаги волнений войска, запечатлевая себя в памяти подданных как авторитарную инстанцию[135]. С другой стороны, российская политика отличалась широкой толерантностью к исламской вере кочевников и казахскому обычному праву (адату)[136]. Чиновники полагали, что кочевники не столь «фанатичны», как мусульмане в оазисах Туркестана, и с ними можно договориться. Подобная убеждённость не в последнюю очередь объяснялась тем, что сами русские в конце XVIII в. активно распространяли среди кочевников ислам, надеясь с его помощью сделать их оседлыми и «цивилизовать»[137].

Кроме того, интенсивные контакты с русскими завоевателями рождали дискуссии среди самих казахов. Те из них, кто познакомился с европейскими дебатами о национальном самоопределении и современности[138], на рубеже XIX–XX вв. начали отстаивать идею «казахской нации». Вопреки тому, что часто утверждается в советской историографии, эта небольшая прослойка казахской интеллигенции, обучавшейся и социализировавшейся в русских школах и университетах[139], спорила не об оседлости в принципе, а лишь о том, как лучше всего её добиться. Все сходились на том, что в противном случае «казахская нация», над пробуждением самосознания которой они так усердно трудились, обречена на гибель[140]. Влиятельные предводители казахских кланов придерживались совершенно другого мнения. Они упорно не желали отказываться от кочевничества, считая его неотъемлемым центральным элементом своей идентичности[141]. Реформаторам, при всей их малочисленности по сравнению с остальным населением, выпала на долю важная роль: они составили ядро антиколониальной элиты, которая выступала за национальное самоопределение, модернизацию и преобразование традиционного жизненного уклада. Они основывали газеты, союзы и партии и в хаосе гражданской войны сумели ненадолго привести к власти казахскую партию «Алаш-Орда». В 1920-е гг. многие из них принадлежали к первому поколению видных местных сторонников большевиков[142].

Ни одно из отдельных событий не радикализировало степное общество сильнее, чем восстание казахов в 1916 г., на которое крестьяне-поселенцы ответили массовой резнёй повстанцев[143]. Внешним поводом к восстанию послужил призыв казахов мужского пола в трудовые батальоны на русский Западный фронт, но истинные причины лежали гораздо глубже: обстановку накалили бесконечные конфликты между кочевниками и поселенцами из-за пользования землёй и водой, так же как самодурство и