Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

сталинизма[81]. Далеко не последняя причина такой обособленности — сколь ожесточённые, столь и аналитически бесполезные споры о том, являлся ли голод (на Украине) геноцидом или нет[82]. Одержимость проблемой геноцида привела к тому, что многие исследователи сталинизма не испытывают к данной теме большого интереса, тогда как для широкой общественности она — вторая «великая» тема наряду с «Большим террором». Специалистов это не волнует. Некоторые участники споров враждуют десятки лет. Вопрос о геноциде причинил серьёзный вред российско-украинским отношениям, а пытаясь разобраться с юридической категорией «геноцид», историки погрязли в полемике, которая вряд ли обещает какие-либо новые знания о динамике голода. Вдобавок дискуссии о «голодоморе» на Украине заслоняли (и до сих пор заслоняют) события в Казахстане[83].

Так имел ли место геноцид во время голода на Украине (и в Казахстане тоже)? Хотя подобная точка зрения вновь и вновь проводилась и проводится с большой настойчивостью[84], это ещё не делает её верной. Не был голод геноцидальной программой массового убийства. Тезис о геноциде следует отвергнуть прежде всего по трём причинам. Во-первых, он тесно связан с Украиной, ну, разве что ещё с Северным Кавказом; таким образом, голода в других регионах Советского Союза (то есть и в Казахстане) он практически не касается[85]. Но если голод в других областях принимал не менее катастрофические масштабы, чем в УССР, то утверждение, будто это определённо антиукраинское мероприятие, теряет убедительность. Во-вторых, до сих пор, несмотря на все усилия, не удалось найти ни одного веского доказательства конкретных убийственных намерений сталинского руководства. Основные косвенные свидетельства, которые постоянно приводятся: заслоны тайной полиции (ОГПУ), не дававшие голодающим крестьянам бежать, «страх» Сталина перед возможной «потерей» Украины и ужасные страдания населения — не слишком тут полезны[86]; в конце концов, большевики так же препятствовали миграции других пострадавших групп населения, и не в последнюю очередь казахов. А в-третьих, обвинение в геноцидальном умысле освобождает от необходимости исследовать причастность самих пострадавших народов к катастрофе. Судьбу людей ведь решали не абстрактные «коммунисты»: достаточно часто за жизнь и смерть голодающих несли ответственность местные партийцы, крестьяне и рабочие. Однако о виновниках из низшего и среднего административного звена и их мотивах не пишут ни украинские историки, ни их казахские коллеги[87].

Источники

Источники, на которые опирается данное исследование, имеют кое-что общее, что не могло не повлиять на принятую здесь точку зрения. Речь идёт почти исключительно о документах, в той или иной форме исходящих от советского государственного и партийного аппарата: начиная от записей выступлений Сталина и других членов Политбюро и заканчивая докладами работников отдельных партийных комитетов в степи. Авторы документов могли быть убеждёнными коммунистами или карьеристами-оппортунистами, могли думать об интересах дела или только о собственной выгоде, но всё, что они заносили на бумагу, в первую очередь служило для коммуникации внутри аппарата. Чтобы местные и европейские функционеры понимали друг друга, их доклады, письма и телеграммы в основном составлялись на русском языке (нередко плохом). В центральных казахских архивах очень редко встречаются бумаги 1920–1930-х гг., написанные не по-русски или переведённые на этот язык. Таким образом, архивные документы представляют своеобразный, вдвойне внешний, взгляд на степное общество — так сказать, «советский» и «русский». Хранятся они в четырёх центральных российских и казахских архивах, где автор этой работы получал подробные консультации[88].

Здесь не стоит в деталях останавливаться на характеристике отдельных использованных фондов, но один из них нужно отметить особо, поскольку для данной книги он имел огромное значение. Речь идёт о фонде 719 Архива Президента Республики Казахстан, где находятся бумаги казахской Комиссии партийного контроля. Эти документы, доступные лишь с недавних пор, были впервые систематически изучены при работе над книгой и позволяют глубоко заглянуть в недра партийного и государственного аппарата казахской провинции, функционировавшего в кризисный период начала 1930-х гг.

Если казахам-кочевникам и предоставляется слово в архивных документах, то лишь опосредованно. Об их взглядах и реакциях мы по большей части узнаём от других людей. Причины этого можно назвать не задумываясь. Во-первых, функция архивов состоит прежде всего в том, чтобы сохранять ведомственную переписку и документацию. Во-вторых, существует особое обстоятельство, которое имеет прямое отношение к теме данной работы: известно крайне мало личных документов на тему коллективизации и голода в Казахстане[89]. Кочевники жили в среде устной культуры, весьма немногие среди них умели читать и писать[90]. Поэтому письма и дневники тех лет — большая редкость. Вдобавок на теме жертв коллективизации и голода вплоть до распада СССР лежало абсолютное табу. Когда стало возможно говорить о тех временах, большинство современников-очевидцев уже ушло из жизни. Так что свидетельства «палачей» чаще всего — единственное, чем мы располагаем. И зачастую неизвестно, разворачивались ли события именно так, как они описывают, или всё обстояло совершенно иначе. Это прежде всего касается тех случаев, когда предъявляются претензии, выискиваются заговоры и преступные группировки и назначаются виновные. Остаётся только обратить внимание на тенденциозность источников.

При написании географических названий автор ориентировался на советскую практику рассматриваемого периода. Поэтому в тексте книги, как правило, употребляются русифицированные названия местностей и населённых пунктов. Следует сделать одно замечание касательно обозначений административных единиц. После длительной административной реформы 1920-х гг. союзные и автономные республики СССР делились на области, округа и районы. Местная администрация была организована в сельсоветы или аулсоветы[91]. В Казахстане округов с 1930 г. уже не существовало, а области появились только в 1932 г. Следовательно, около полутора лет здесь отсутствовало среднее административное звено между республиканским и районным руководством.

Все даты в тексте приводятся по принятому в Советской России с февраля 1918 г. григорианскому календарю.

Контексты — кочевники и российская колониальная держава

«Враждебность централизованных государств к бродячим пастухам общеизвестна», — заявил однажды географ Лесли Динс[92]. Сочетание военной непредсказуемости и частичного военного превосходства, а также искони свойственная кочевым обществам способность уклоняться от посягательств государства делали кочевников нелюбимым — и притом опасным — антиподом в глазах оседлых обществ. Такие сообщества и государства по-разному реагировали на проблему номадизма: пытались либо умиротворить, либо одолеть «варваров». Если они оказывались не в состоянии держать кочевников подальше от собственных границ, то поневоле платили им дань[93]. Вместе с тем возникали многообразные виды зависимости и контакты (торговые). Кочевники и оседлое население всегда жили рядом друг с другом и за счёт друг друга[94].

Культура и быт казахских кочевников