Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

Дебаты

История кочевников и оседлых пишется обычно с точки зрения последних. Настоящая работа не представляет исключения. Это объясняется прежде всего тем, что кочевые культуры в значительной мере основывались на устной традиции и оставили сравнительно мало письменных источников. Этнолог Руди Линднер однажды так подытожил проблему: «Историки не любят кочевников». Он имел в виду, что устное наследие кочевых культур не отвечает запросам привязанной к письменности науки. Притом портрет кочевника в исторической литературе определяется главным образом источниками, в которых сообщается о кочевниках — и зачастую весьма неприязненно и уничижительно[60]. То же самое относится к переводу на оседлость кочевых казахов. Поэтому самый популярный способ «обращения» с данной темой — не затрагивать её вовсе (или касаться очень бегло)[61].

Советские труды о коллективизации и переводе на оседлость создавали в целом положительный образ происходившего; ключевыми словами здесь были «модернизация», «строительство социализма» и «прогресс». Авторы сосредоточивали внимание на повышающихся производственных показателях, увеличивающемся числе колхозов и растущем уровне грамотности. В принципе, все работы о советской сельскохозяйственной политике следовали этой парадигме прогресса до конца 1980-х гг.[62] Сегодня такая интерпретация уже неубедительна, поскольку во многих отношениях выдавала желаемое за действительное. Диаметрально противоположные, но не менее искажённые представления характерны для ставшего популярным в Казахстане после 1991 г. радикально-националистического нарратива, в котором казахи предстают безвинными жертвами русских или большевистских истребительных замыслов. Здесь Сталин и его подручный, партийный босс Казахстана Ф.И. Голощёкин[63] фигурируют как сознательные убийцы казахского народа[64].

Свой вклад в ассортимент интерпретаций вносят этнологи, изучающие отношения между кочевниками и современной государственностью. С их точки зрения, казахский случай является одним из вариантов глобальной проблемы: как государствам удаётся дисциплинировать и сделать управляемыми не оседлые коллективы[65]. Порой они совершенно упускают из виду исторический контекст, и поэтому, например, этнолог Фред Шольц может утверждать, будто литература относительно перевода на оседлость евразийских степняков-кочевников, «при всей критической отстранённости», рисует «довольно отрадную картину»[66]. Подобным исследованиям, чьи авторы больше всего интересуются процессами модернизации, противостоят работы, в которых идёт речь о судьбе кочевников, по всему миру попадавших под сильное давление. Здесь говорится о культурных потерях, о сложных адаптационных и трансформационных процессах, из которых мобильные скотоводы всегда выходили «проигравшими»[67]. Описанная дихотомия стала дифференцироваться, с тех пор как учёные начали ставить вопросы о практиках взаимного общения[68] и о влиянии коренного населения на общества завоевателей и колонизаторов[69].

Добавим сюда работы, непосредственно посвящённые теме перевода на оседлость и голода в Казахстане. Большинство их авторов согласны по следующим основным пунктам. Культурная отсталость кочевников, о которой твердили большевики, и их чрезвычайно малая интеграция в советскую плановую экономику, с точки зрения коммунистов, настоятельно требовали покончить с кочевой мобильностью. Речь при этом шла о разрушении традиционного общественного уклада, о контроле, власти и экономической рационализации. Голод окончательно уничтожил кочевничество. Большевики преследовали свои интересы, не считаясь с потерями. Вольные, независимые кочевники ценой гигантских жертв были загнаны в колхозы и сделаны оседлыми, в результате утратив свою культуру и образ жизни[70].

Правда, ряд важных моментов отличает интерпретации друг от друга. Так, авторы спорят о том, насколько вообще кампания по переводу кочевников на оседлое положение повлияла на ход событий[71]. Существуют разногласия и в оценке центральных фигур. В частности, постоянно дискутируется роль Голощёкина и его преемника Л.И. Мирзояна[72]. Кроме того, поднимается вопрос, чего, собственно, добивались большевики своей политикой в Казахстане? Подходит ли понятие «модернизация» для описания происходившего здесь?[73]Можно ли говорить о некоем колониальном проекте советского государства? Или, учитывая широкомасштабный обмен населением в степи, намерение властей заключалось в том, чтобы очистить от кочевников место для исправительно-трудовых лагерей и спецпоселений?[74]

Большевики интенсивно занимались изучением и категоризацией многонационального советского населения, так же как надзором и контролем над ним. Они эмансипировали национальные меньшинства, создавали национальные территории и республики, переводили свою программу на языки различных национальностей СССР. Вместе с тем они интегрировали представителей некогда «угнетённых» народов в партийный и государственный аппарат, дабы воспитывать местные кадры, которые будут представлять советское государство в национальных республиках. Эта политика «коренизации» составила основу советской национальной политики. Она должна была, с одной стороны, закрепить советскую систему среди нерусского населения, а с другой — оказывать влияние за рубежом[75].

Базировавшаяся на внедрении советской идеологии и советских методов правления «империя положительной деятельности» (Affirmative Action Empire), по выражению историка Терри Мартина, в минувшие полтора десятилетия стала одним из главных предметов исследования. В работах о советских национальных окраинах (в том числе среднеазиатских) пристально рассматривались представления, лежавшие в основе национальной политики, и описывался сложный процесс их воплощения на практике[76]. При этом неоднократно отмечалось большое влияние этнографов, антропологов, агрономов и статистиков на формирование советской национальной политики. Их знания о различных регионах и народностях огромной советской империи были важны для руководящих товарищей, которые, сами будучи зачастую выходцами с периферии, имели, однако, весьма смутное понятие о демографическом и этническом составе своего царства[77]. Один из немногих большевиков, ещё до 1917 г. интенсивно занимавшихся «национальным вопросом», — Сталин, который в 1913 г. опубликовал свои размышления по этому поводу и сформулировал знаменитое определение нации: «исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры»[78].

Значимые западные работы о Казахстане первых лет существования СССР всегда по умолчанию исходят из того, что изучение национальной политики позволяет выявить основные мотивы действий коммунистических руководителей[79]. Но что из этого следует? Похоже, такая установка приводит к тому, что, в частности, литература о Средней Азии несколько «экзотизирует» (можно даже сказать: «ориентализирует») свой предмет, превращая его в особый случай советской тематики. Однако советская политика на периферии была национальной только по форме и социалистической по содержанию, как гласит ещё одна знаменитая сталинская формулировка. Иначе говоря, властные притязания и методы большевиков ничем не различались во всех уголках Советского Союза. Местные подручные большевиков в любой советской республике узнавали об этом на собственном опыте, если делали далеко идущие выводы из предоставления их народу ограниченных прав на автономию и самоопределение. Поддержка и поощрение «бывших угнетённых национальностей» неизменно заканчивались, как только начинало казаться, будто они представляют угрозу общегосударственным интересам[80].

Голод в СССР стал темой, которая стоит несколько особняком по отношению к другим актуальным дебатам в области исследований