Длинная цепь - Е. Емельянов

покрывают его, а когда это случилось — неизвестно. Не знал он и что стало причиной исчезновения Тучки: то ли злой Ветер унёс её прочь, то ли в слезах своих истаяла она полностью. Или же и вовсе уплыла сама по себе в неизвестном направлении, устав чувствовать рядом с собой лишь безразличный камень. Как бы там ни было, Тучки не стало, а Утёс был снова один.

Но одиночество больше не радовало его.

Вдобавок к его несчастью, что-то начало ломать его изнутри. Вскоре несколько зелёных стебельков и листиков то тут, то там, пробились сквозь его грубое тело — то были семена из далёких стран, о которых Утёс не имел ни малейшего представления. Послания другого мира, что проросли в его теле, когда увлажнил их дождь.

Маленькие деревца теперь росли внутри него, разрушая незыблемый камень, разрывая Утёс на части. И сначала он крепко осерчал на маленькие растения, хотел задавить их своей громадой, уничтожить их, пока они не уничтожили его. Но не стал.

Были в этом мире теперь большой Утёс и три маленьких дерева. Мир был жесток и неприветлив, и без влаги и плодородной почвы маленькие деревца стали быстро загибаться, умирали на камнях Утёса, едва увидев свет. Утёс не мог спасти их. Он пытался, но его незыблемость, его каменная прочность обернулись теперь против него — не мог он ни сдвинутся с места, ни дать трём маленьким деревцам почвы для роста и силы.

Утёс должен был стать кем-то другим.

Глава 24

Говорить с тенями

Следующие три дня были худшей пыткой из возможных. Едва ли древние жители этих земель строили Стеклянный Дворец в качестве ловушки, но получилась у них по итогу самая коварная западня из всех. Всего один день, когда они могли видеть солнце, и еда снова обрела свой ужасный, но хоть какой-то вкус, и всего одна ночь, когда сон действительно приносил отдых и сновидения. Не так много, но после терпеть очередной день пути стало кратно сложнее.

Риг шёл за Кнутом, стараясь не думать об этом. Он не ставил себе цели дойти куда-то или чего-то добиться, кого-то победить или что-то выиграть, а просто старался не быть тем, кто начнёт жаловаться первым. В первый день пути они решили поесть, во второй поспать — ничто не принесло им ни радости, ни даже облегчения. На третий день они шли, не останавливаясь.

Шаг за шагом, вслед за старшим братом. Кажется, за спиной шёл Финн.

— А ведь однажды про нас будут петь песни, — сухой голос позади. — Что-нибудь героическое, про то, как не нужно печалиться и продолжать идти вперёд не смотря ни на что. Но песня будет такая заунывная, минорная, что все сразу поймут — печалиться нужно. И печалиться крепко.

Это точно был Финн.

Сам Риг подумывал завести разговор с братом, помириться, сказать, что ему жаль. Но жалеет он о чём? Что Кнут такой, какой он есть и не умеет быть кем-то другим? И что вообще исправят эти слова? Ничего не изменится, если он их скажет, и не изменится даже если Кнут с ним согласится. Действительно жаль.

Но и оставлять брата одного, особенно после смерти Кэриты — это было как-то неправильно. Гнусно.

— Мне жаль, — сказал Кнут внезапно. — Я никогда не думал, как… Я в общем-то просто не думал обо всём этом.

Риг тяжело кивнул, и лишь потом сообразил, что старший брат не повернул головы и не видит его жеста.

— Мне тоже жаль. Я знаю, что ты не виноват.

— Я виноват.

Подняв руку, Риг потёр свой живот в том месте, где была белая метка. Иногда получалось забыть о ней на какое-то время, но даже тогда он невольно потирал это место сквозь одежду. Не потому, что бледный круг кожи чесался, или болел, или хоть как-то напоминал о себе, просто сам Риг никогда не забыл о нём, лишь мог отвлечься или затолкать тревожные мысли в дальний угол, но помнил он о своём проклятии всегда. С уродливым шрамом на пол-лица он будто бы начал примиряться, но это — к этому невозможно привыкнуть, никогда. Сколько ещё ему осталось? Дни? Недели? Часы? Он вроде как должен почувствовать приближение конца… То, что он чувствует сейчас, это оно?

Как же он устал умирать в этом проклятом месте, посреди бесконечной пыли. Они зашли так далеко. Трухлявые местные деревья пропали из вида, в поле зрения ни городов, ни руин, ни холмов — ничего, кроме пыли, до самого горизонта. Даже вездесущий чернослёз пропал, а ведь эта дрянь даже в белом Краю растёт прекрасно. Можно идти весь день, и ничего не станет ближе, ни от чего не отдалишься — вокруг лишь бескрайняя, неестественно-ровная поверхность земли. Бесконечный слой пыли во все стороны, и кабы не яркий столб света впереди, здесь легко было бы заплутать из-за полного отсутствия хоть каких-то ориентиров.

Единственное разнообразие — причудливые твари, что изредка пытались их прикончить. Паутинообразное существо, огромное переплетение нитей столь тонких, что их даже не видно глазом, если не присмотришься, и каждая такая — прочнее стали, острее меча. Реагировало на движение, но по счастью не ладило с огнём, сгорело почти моментально. Другая тварь охотилась под землёй, слушала их шаги — ворлинги повторяли движения Синдри, старались плавно шаркать по пыли из стороны в сторону. Был момент, когда Синдри завязал всем глаза, и даже не сказал почему.

Идёшь весь день, а как будто топчешься на месте, и если обернуться — не увидишь следов. Хотя Синдри что-то чертит иногда на пыли своим посохом, говорит, что они становятся ближе. Риг верит ему всё меньше и меньше. Они топчутся на месте, буквально. Они умрут в этой пыли.

Шаг за шагом. Поднять руку — простое движение, но такое тяжёлое, такое… лишнее. Если бы сейчас кто-то упал на землю и умер, Риг с облегчением бы последовал его примеру. Главное — не быть первым. И продолжать хоть как-то жить.

— Я не злюсь на тебя, — признался Риг. — Я и на отца как будто бы не злюсь, не так как раньше, во всяком случае. Но при этом я очень хочу на кого-нибудь злиться.

— Ты можешь злиться на меня, я не против.

Даже в таком измученном состоянии, Риг не смог удержать усмешки.

— Ладно. Я попробую.

Какое-то время они шли молча, и до