Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

ли он [британским журналистам] о планах убийства советских руководителей? Конечно, нет».) Подобные документы указывали на существование обширного, фантасмагорического заговора, охватывавшего и партийных функционеров, и военных. Бухарин, путешествовавший в Средней Азии по Памиру, поспешно вернулся в Москву, узнал, что диктатор уехал отдыхать, и написал ему письмо, тоже попавшее в отпускную почту Сталина; Бухарин свирепо одобрял все сфабрикованные обвинения, прозвучавшие на процессе, за исключением тех, в которых речь шла о нем самом («Обнимаю тебя, потому что я чист»[2116].). Троцкий, поспешив вернуться в Осло с рыбалки, заявил корреспонденту New York Times, что этот процесс сфабрикован и что рядом с ним «померкнут и дело Дрейфуса, и процесс о поджоге Рейхстага»[2117].

Что касается Томского, он застрелился, когда за ним на подмосковную дачу заехал его водитель, чтобы отвезти его на службу в государственное издательство, директором которого он был, и привез утренний номер «Правды» (за 22 августа) с сообщением о начале расследования его контрреволюционной деятельности. Томский оставил предсмертное письмо («Дорогой тов. Сталин!»), в котором выражал отчаяние, в то же время заявляя о своей невиновности и умоляя диктатора, к которому он обращался как к «старому боевому товарищу», не верить клевете Зиновьева. Томский еще раз извинился за вырвавшиеся у него однажды вечером в 1928 году слова о том, что Сталина нужно застрелить. «Не принимай всерьез того, что я тогда сболтнул, — я глубоко в этом раскаивался всегда»[2118]. «Правда» сообщила на следующий день о его самоубийстве, выставив его как признание вины[2119]. В попытке посмертного отмщения, опиравшейся на мерещившиеся Сталину заговоры, Томский ловко объявил начальника НКВД Ягоду одним из правых заговорщиков: жена Томского заявила «по секрету», что именно Ягода «завербовал» его мужа[2120].

Каменев и Сталин знали друг друга более тридцати лет. «Здравствуй, друже! Целую тебя в нос, по-эскимосски, — писал Сталин Каменеву в декабре 1912 года, намекая на их сибирскую ссылку. — Черт меня дери. Скучаю без тебя чертовски. Скучаю — клянусь собакой! Не с кем мне, не с кем по душам поболтать, черт тебя задави»[2121]. Накануне расстрела Каменева Сталин писал Кагановичу, что Каменев через свою жену зондировал французского посла на предмет поддержки возможного троцкистско-зиновьевского правительства. «Я думаю, что Каменев зондировал также английского, германского и американского послов, — добавлял Сталин. — Это значит, что Каменев должен был раскрыть этим иностранцам планы заговора и убийств вождей ВКП [т. е. партии]. Это значит также, что Каменев уже раскрыл им эти планы, ибо иначе иностранцы не стали бы разговаривать с ним о будущем зиновьевско-троцкистском „правительстве“»[2122]. Верил ли этому сам Сталин? Или он пытался оправдать затеянные им политические убийства в глазах Кагановича? На эти вопросы у нас нет ответа.

Сталин присматривал за процессом издалека, строго наказав Кагановичу, чтобы в приговоре также упоминались и Троцкий с Седовым. («Это имеет большое значение для Европы, как для буржуа, так и для рабочих».)[2123] Через несколько часов после того, как суд 24 августа удалился на перерыв, Ульрих в 2.30 ночи объявил подсудимых виновными и приговорил всех, кроме одного, к расстрелу. В тот же день в Москве на Тушинском аэродроме прошел большой авиационный парад («Слава сталинской авиации и сталинским соколам».) Самолеты исполняли сложные фигуры пилотажа. С неба спускались парашютисты. «Происки врагов не в состоянии остановить наши огромные успехи», — записывал в дневнике преподаватель Института мировой экономики и международных отношений[2124]. Каменев и прочие в предрассветные часы написали прошения о помиловании. (Лишь один из приговоренных решительно отказался сделать это.) Возможно, как впоследствии ходили слухи, Сталин обещал сохранить им жизнь в обмен на публичные «признания» в преступлениях, которых они не совершали[2125]. Однако еще задолго до истечения 72-часового срока, в течение которого, согласно советскому законодательству, можно было подавать апелляцию, Каменев, Зиновьев и прочие были казнены в подвале[2126]. Ежов сохранил гильзы от пуль в качестве сувениров.

Нагнетание массовой истерии

На следующий день после дискуссии об Испании, состоявшейся в «Уголке» у Сталина 13 августа 1936 года, он получил от Крестинского резюме советско-испанских дипломатических отношений, что ускорило запоздалый обмен послами. Выбор пал на Марселя Розенберга, ветерана советского дипломатического корпуса с 20-летним стажем, вызванного из Карлсбада[2127]. Литвинов в письме Кагановичу настаивал на том, чтобы люди, назначаемые послами в крупные страны, знали местные языки, в то же время сетуя на то, что во всем наркомате иностранных дел есть только один человек, бегло говорящий по-испански: Леонид Гайкис, литовец, выросший в Аргентине и служивший генеральным консулом в Стамбуле. Литвинов счел необходимым сообщить Кагановичу (а также Сталину), что в 1923 году Гайкис голосовал за троцкистскую платформу. Сталин не препятствовал назначению Гайкиса «советником», то есть фактически заместителем Розенберга, в посольство в Мадриде[2128]. Спустя некоторое время Сталин согласился и на создание консульства в Каталонии, куда был назначен Владимир Антонов-Овсеенко, герой штурма Зимнего дворца в 1917 году, который тоже был раскаявшимся бывшим сторонником Троцкого. Впоследствии консул говорил Илье Эренбургу, поехавшему в Испанию корреспондентом от «Известий», что его главная задача — «урезонить» испанских анархистов[2129].

Еще до того, как Сталин отбыл в отпуск, Политбюро впервые ответило согласием на просьбу «Правды» отправить в Мадрид специальным корреспондентом Михаила Кольцова, самого известного советского журналиста-пропагандиста[2130]. В 1920-е и 1930-е годы он издал более тысячи очерков, написанных в свободном стиле, в том числе о коллективизации («Крепость в степи»), о московских таксистах, о полете на первом аэроплане, выпущенном в СССР. Кольцову удавалось то, что больше не удавалось почти никому: не отступать от сталинской линии и в то же время создавать запоминающиеся картины советской жизни. Кроме того, он обладал чувством юмора и основал советский сатирический журнал «Крокодил», а после падения монархии в Испании успел побывать в этой стране и издал книгу «Испанская весна» (1933)[2131]. 8 августа 1936 года он прибыл в Мадрид и в течение нескольких недель написал двадцать репортажей для «Правды», передав их в Москву по телефону. «Коренастый маленький еврей с огромной головой и одним из самых выразительных лиц, какие я когда-либо видел, — таким вспоминал Кольцова Клод Коберн, британский журналист, встретившийся с ним в Испании. — Ему бесспорно и положительно нравилось ощущение опасности, и порой — например, вследствие своей политической неосмотрительности или еще более неосмотрительных амурных похождений — он специально создавал опасность там, где без нее можно было обойтись»[2132]. Захватывающие репортажи Кольцова для советских