Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

строительства они поначалу надеялись, что наша партия не справится с трудностями, — указывалось в циркуляре. — Но видя, что партия успешно преодолевает трудности, они поставили на поражение советской власти в грядущей войне, мечтая благодаря ей захватить власть». Затем, «не видя никаких перспектив, в отчаянии они прибегли к последнему средству борьбы — террору». В циркуляре объяснялось, что «троцкисты» сговорились на почве террора с Зиновьевым и Каменевым и что после ареста последних «Троцкий взял на себя все руководство террористической деятельностью в СССР». В документе утверждалось, что «главной чертой всякого большевика в текущей ситуации должна стать способность распознавать и разоблачать врагов партии, как бы ловко те ни маскировались». Но кто были эти скрытые враги?[2072] Каким образом этот циркуляр сочетался с прочими сигналами, поданными Постышевым и Орджоникидзе в авторитетной «Правде»?

Оперработники НКВД «разоблачали» врагов в погоне за премиями, медалями и повышениями в должности; осведомители в ответ на расспросы о «троцкистском» подполье были только рады услужить своим боссам. Региональные партийные функционеры, стремясь защитить себя и своих приближенных, записывали в «троцкисты» нижестоящих, а также руководителей предприятий — именно тех людей, которых пытался защитить Орджоникидзе[2073]. Однако Каганович, ответственный за железнодорожный транспорт — который страдал от непомерного количества аварий, вызванных недостаточными капиталовложениями и чрезмерной эксплуатацией, — однозначно отрицал заявления о троцкистах в его ведомстве. 30 июля 1936 года, на следующий день после того, как был разослан секретный партийный циркуляр о скрытых врагах, под его председательством состоялся первый в стране Всесоюзный день железнодорожников, в ходе которого он выступил перед 25 тысячами железнодорожников, собравшихся в Зеленом театре парка Горького, с двухчасовой речью (передававшейся также на весь Союз по радио) о том, что в стране ежедневно грузится 81 214 товарных вагонов — что было больше установленного Сталиным задания в 80 тысяч вагонов. «Тут дело не в чистке и не в репрессиях, — заявил Каганович, отметив, что множество железнодорожников были удостоены государственных наград. — Нет, на 99 % железнодорожники — это люди верные, преданные своему делу… любящие свою родину»[2074]. Летом того же 1936 года в советских газетах часто появлялись снимки Орджоникидзе вместе с Кагановичем[2075].

Диктаторы стремятся превратить свою власть в деспотизм под влиянием самых разных стимулов. Некоторым из них не хватает необходимых средств или достаточной твердости для того, чтобы подчинить своей воле ближайших союзников. Само собой, у Сталина для этого имелись и соответствующие средства, и соответствующий характер. Но стал бы он ломать Орджоникидзе, Кагановича и других членов своего ближайшего окружения? Каганович был незаменимым человеком — на нем по-прежнему держался партийный аппарат, когда отсутствовал Сталин, — в то время как Орджоникидзе играл не менее важную роль, управляя принципиально важной тяжелой промышленностью. Оба они сняли тяжелую ношу с плеч и без того крайне обремененного Сталина. В то же время Орджоникидзе благодаря своей всесоюзной вотчине имел политическую опору, уступавшую только той, которой располагал диктатор. «Известия» (которые по-прежнему редактировал Бухарин) беззастенчиво называли Орджоникидзе «любимцем народа» — так же, как в мнимом «Завещании» Ленина был назван сам Бухарин[2076]. Собственно говоря, Орджоникидзе действительно был более доступным человеком, чем Сталин, и во многих сферах реально был более популярен. Кроме того, у него сложились исключительно теплые отношения с другими ключевыми представителями правящей группы, включая наркома обороны Ворошилова, а также Кагановича.

Импровизация курса

Сталин по-прежнему не отвечал на просьбу Мадрида о продаже оружия, однако необходимость сделать хоть что-нибудь не ослабевала. 1 августа 1936 года — в день открытия летних Олимпийских игр в нацистском Берлине, не говоря уже о том, что в тот день отмечалось начало Первой мировой войны, — в «Известиях» с одобрения Сталина была напечатана статья Радека, объявившего гражданскую войну в Испании составной частью глобальной агрессии, «тщательно» спланированной «европейскими фашистами»[2077]. В тот же день в «Правде» был опубликован репортаж из Испании под заголовком «Фашизм — это война! Социализм — это мир!». 2 августа температура воздуха в Москве поднялась до 37,2 градуса Цельсия, впервые за последние 57 лет[2078]. В тот же день Борис Пастернак принимал в писательском поселке Переделкино, где он только что получил дачу, Андре Жида и помог французу открыть глаза на советские реалии; кроме того, Пастернак предупредил своего куратора из НКВД, что Жид собирается выступить с критической работой об СССР[2079]. На следующий день, который не был в СССР выходным, на Красную площадь, согласно сообщениям, пришло более 100 тысяч митингующих. По-летнему одетые в белое люди, собравшись в плотную толпу, на невыносимой жаре выслушивали песни и речи с призывами защитить Испанскую Республику. Шесть загорелых спортсменок, держась за руки, скандировали: «Фран-ко до-лой! Фран-ко до-лой!». «Наши сердца с теми, кто сейчас кладет свои жизни в горах и на улицах Испании, защищая свободу своего народа, — заявила с трибуны работница фабрики „Красная заря“. — Мы заявляем: помните, вы не одиноки, мы с вами»[2080].

Советские газеты и радио ставили Испанию в центр внимания, описывая героизм республиканцев при отражении фашистской агрессии и объявляя Советский Союз их союзником[2081]. «Правда» («Руки прочь от испанского народа!», «Долой фашистских мятежников и их немецких и итальянских вдохновителей!») сообщала, что в Ленинграде на митинг перед Зимним дворцом собралось 100 тысяч рабочих, столько же (100 тысяч) — в Ташкенте, 60 тысяч — в Горьком, 35 тысяч — в Ростове-на-Дону, 30 тысяч — в Минске, 20 тысяч — в Свердловске и 10 тысяч — в Тифлисе[2082]. Коминтерн постановил «немедленно организовать широкую кампанию солидарности с бойцами, защищающими республику в Испании», включая «сбор лекарств, продовольствия, золота», запись добровольцев-медиков и покупку санитарных машин[2083]. Кроме того, режим объявил о «добровольных» вычетах из зарплаты рабочих на гуманитарную помощь Испании[2084]. «Мы видим, как быстро объединяются фашисты из разных стран, когда ставится задача удушить рабочий класс, — приводились в „Правде“ слова одного рабочего автозавода. — Посредством нашей помощи… мы покажем фашистам, что ни одна страна не будет отрезана от рабочих остального мира. Дело Испании — наше дело»[2085].

Грозило ли Сталину быть втянутым в войну за пределами СССР? «Ряд советских должностных лиц, ответственных за советские иностранные дела, выступает против отправки средств в Испанию, поскольку они полагают, что такие действия будут использованы Италией и Германией для оправдания помощи, оказываемой ими самими, — говорил один советский функционер американскому поверенному в делах в Москве 3 августа 1936 года. — Однако советские руководители не прислушиваются к этим возражениям, полагая, что,