Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Перед лицом необходимости защититься от этой угрозы все прочие соображения должны отступить на задний план как совершенно несущественные»[2099]. Советской разведке стало известно, что Германия не будет готова к крупномасштабной войне до 1939 года[2100]. И все же, как дал понять Гитлер в своем Четырехлетнем плане, участь Германии будет решена путем завоеваний, а не торговли[2101].

В печати влиятельной Французской коммунистической партии и в поступавших из Испании сообщениях коммунистов и прочих левых, стоявших на прокоминтерновских позициях, царили решительные революционные настроения, находившие выражение не только в бахвальстве, но и в голых эмоциях. Радикализация шла и в Китае. 13 августа Сталин наконец ответил на просьбу Димитрова одобрить проект инструкций для китайских коммунистов (он ограничился тем, что написал «за»). Спустя два дня эти инструкции с изложением конкретных действий, которых требовала политика единого фронта, и предупреждением, что «неправильно ставить Чан Кайши на одну доску с японскими захватчиками» были переданы по радио в Яньань[2102]. Мао формально подчинился, отправив националистам предложение покончить с гражданской войной и начать переговоры[2103]. Однако Димитрову в дальнейшем пришлось немало потрудиться в попытках добиться от Мао покорности.

В том, что касается Испании, советский режим продолжал делать вид, что оказывает республике только гуманитарную помощь, источником которой являются добровольные пожертвования рабочих, собранные через профсоюзы (всего таким путем было собрано около 264 миллионов рублей)[2104]. Однако 21 августа 1936 года 30-летний советский режиссер Роман Кармен и его оператор Борис Макасеев, поспешно отправленные в Испанию по приказу Политбюро, сумели снять, как канадский охотник (добровольно приехавший сражаться за республику) сбил итальянский самолет, бомбивший территорию республики. Спустя несколько дней весь мир увидел документальную ленту Кармена, убедительно доказывавшую, что «фашисты» поддерживают испанских путчистов, стремящихся свергнуть выборное республиканское правительство[2105]. 23 августа Италия цинично подписала Соглашение о невмешательстве. То же самое на следующий день сделал Советский Союз. На следующий день в Соглашение формально вступила Германия. С этого момента любое нарушение принципа невмешательства Москвой могло стать предлогом, оправдывающим поставки мятежникам итальянского и германского оружия[2106].

Показательный процесс

Ежов яростно выбивал «показания» для московского процесса над «Троцкистско-зиновьевским террористическим центром». 10 августа он предъявил Пятакову документы из его оппозиционного прошлого, изъятые на квартире у его арестованной бывшей жены. Пятаков потребовал возможности доказать свою лояльность, попросив, как писал Ежов Сталину, чтобы ему разрешили «лично расстрелять всех приговоренных к расстрелу по процессу, в том числе и свою бывшую жену» и чтобы об этом было сообщено в печати. Сталину же было интересно лишь, чтобы Пятаков опорочил себя и других[2107]. Несколько дней спустя, поздно вечером 13 августа, диктатор после приема в Кремле для советских летчиков, совершивших первый беспосадочный перелет из Москвы на советский Дальний Восток, отбыл в свой ежегодный отпуск на юге. В тот же день ТАСС выпустило зловещий пресс-релиз о процессе над изменниками, который должен был начаться через несколько дней; судить собирались 16 человек, включая Зиновьева и Каменева, а также, заочно, Троцкого (который в те дни рыбачил в норвежской деревушке). Довести процесс до завершения Сталин поручил Кагановичу. Еще до процесса Василий Ульрих, председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР, представил на одобрение Сталину проекты приговоров, а советская печать заявляла: «Нет снисхождения для врагов народа, пытающихся отнять у народа его вождей»[2108].

14 августа органы НКВД арестовали Виталия Примакова, командующего Ленинградским военным округом и героя Гражданской войны. Шесть дней спустя такая же участь постигла Витовта Путну, советского военного атташе в Великобритании (а до этого — в Японии, Германии и Финляндии). Примаков и Путна обвинялись в «троцкизме» и участии в военном «заговоре». С ними поддерживали контакты многие офицеры Красной армии.

Пятидневный процесс над участниками Троцкистско-зиновьевского центра открылся 19 августа в Доме Союзов, в Октябрьском зале с белыми коринфскими колоннами[2109]. Спектаклю предшествовал продолжительный период закулисных пыток, составления сценария и репетиций, причем на этот раз итогом должна была стать вовсе не ссылка или тюрьма. Подсудимыми, помимо пяти немецких коммунистов, «сознавшихся» в связях с гестапо, были одиннадцать известных большевиков, входивших в оппозицию 1926–1927 годов[2110]. Десять из шестнадцати подсудимых были евреями (этому обстоятельству не уделялось какого-либо особого внимания). В число приглашенных зрителей входило около 150 человек, включая 30 тщательно отобранных зарубежных журналистов и дипломатов, а также много сотрудников НКВД в штатском, но ни одного родственника обвиняемых. Несмотря на промахи, указывавшие на то, что улики сфабрикованы, подсудимые, коммунисты, публично признались во вредительстве, шпионаже и терроризме[2111] (Каганович не преминул добавить к списку их мишеней себя с Орджоникидзе)[2112]. «Я, Каменев, совместно с Зиновьевым и Троцким организовал и возглавлял этот заговор, — заявил бывший близкий сторонник Сталина. — Я пришел к убеждению, что политика партии — политика Сталина — успешна и победоносна. Мы, оппозиция, поставили на раскол в партии, но эти надежды оказались беспочвенными. Отныне мы уже не могли рассчитывать на какие-либо серьезные внутренние трудности, которые бы позволили нам свергнуть сталинское руководство».

В некоторых «показаниях» назывались имена участников правой оппозиции (Рыков, Бухарин, Томский), и Каганович с Ежовым дали совместную телеграмму Сталину в Сочи (20 августа), спрашивая инструкций на этот счет. На следующий день диктатор дал разрешение упоминать на процессе правых, а также еще не разоблаченный «параллельный центр» (Пятаков, Сокольников, Радек). В тот же день в «Известиях» была напечатана статья Радека, который, как бывший сторонник Троцкого, подтвердил самые дикие обвинения в адрес Троцкого, Каменева и Зиновьева, назвав попытки убить советского вождя и связи с гестапо «заговором по восстановлению капитализма в СССР»[2113]. Кроме того, Сталин соизволил вспомнить об опальном поэте Демьяне Бедном, который выступил в «Правде» (21 августа) со стихотворением «Пощады нет!»: «Вот Киров кем убит!.. На Сталина убийц вели!»[2114].

Отпускная переписка Сталина изменилась, свидетельствуя об этих идеях-фикс. Она осталась лаконичной и нередко раздраженной, доходя до откровенных выволочек и почти не содержа никакой личной информации — одни только указания и ответы на инициативы Кагановича (или Молотова). Однако в том, что касается ее содержания, из более чем 140 писем и зашифрованных телеграмм, полученных диктатором или отправленных им за этот отпуск, всего около полудюжины касалось вопросов промышленности, причем в большинстве случаев диктатор только одобрял чужие предложения, никак их не комментируя[2115]. Теперь же в его почту попала также запись выступления Томского, «протоколы» допросов Каменева и черновики протоколов допросов Сокольникова. (Сталин: «Говорил