Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

или сам стоял за этими планами, однако дилетантский подход к делу не привел ни к чему, кроме взаимных обвинений[2059]. В 1935 году Троцкий принял предложение о предоставлении убежища, полученное от нового норвежского лейбористского правительства, и вместе с женой поселился у журналиста, художника и парламентария Конрада Кнудсена в Осло, где у НКВД почти не имелось ресурсов[2060]. Однако старший сын Троцкого Лев Седов, нервный центр международного троцкизма (что бы тот собой ни представлял), остался в Париже, где советская тайная полиция пустила крепкие корни. Этнический болгарин Борис Атанасов (г. р. 1902), известный как Афанасьев, убийца и похититель, заведовавший инфильтрацией в эмигрантские круги, получил задачу проникнуть в парижские операции Троцкого.

Афанасьеву попался невероятно ценный агент: Марк (Мордка) Зборовский (г. р. 1908), родившийся в еврейской семье в царской России и после революции вернувшийся в Польшу, где он в итоге вступил в Польскую компартию. После ареста и недолгого пребывания в тюрьме Зборовский бежал в Берлин, а затем в Гренобль, где учился в университете; около 1933 года он был завербован НКВД в Париже[2061]. Зборовский дружил с женой Седова, которая рекомендовала его своему мужу на должность секретаря. «В настоящее время источник встречается с сыном чуть ли не каждый день», — сообщал куратор Зборовского из тайной полиции в Москву, которая отвечала: «Мы предостерегаем, чтобы он не перегнул палки и этим самым не разрушил бы все наши планы в этой разработке»[2062]. Агентам НКВД удалось установить подслушивающие устройства на телефонах в квартирах Седова и его сотрудников. Кроме того, Зборовский получил доступ к секретным спискам доверенных сторонников Троцкого со всего мира и переписке с ними, что позволило НКВД составить соответствующую картотеку. Зборовский, известный Седову как Этьен, бегло говоривший по-русски в чисто французском окружении, заведовал перепиской Седова и участвовал в редактировании русскоязычного «Бюллетеня оппозиции», издававшегося Троцким. Таким образом, Сталин мог читать не только переписку Троцкого, но и черновики его статей — порой еще до того, как они были изданы[2063].

Впрочем, осведомленность в отношении того, что будет издавать Троцкий, никак не способствовала борьбе с ним. Благодаря событиям в Испании Троцкий получил новую отличную платформу для очередных нападок на Сталина — как контрреволюционера, не желающего поддерживать не теоретическую, а настоящую революцию, на которую обрушился прямой удар «фашизма». 30 июля Троцкий с глубоким возмущением писал, что вожди испанского Народного фронта, «сдерживая народную революцию», «обрекают рабочих и крестьян на то, что они прольют в десять раз больше собственной крови на гражданской войне. И в довершение всего эти господа собираются снова разоружить рабочих после победы и заставить их уважать священные законы частной собственности»[2064]. К тому моменту самолеты нацистской Германии не только перебросили africanistas Франко в европейскую Испанию, но и начали обстреливать Мадрид. В тот же день, 30 июля, два из двенадцати средних бомбардировщиков «Савойя-Маркетти», составлявших первую итальянскую эскадрилью, отправленную с Сардинии в Марокко на помощь испанским мятежникам, совершили аварийную посадку во французском Алжире, после чего итальянское вмешательство перестало быть тайной[2065]. «Фашисты» захватили инициативу. Более того, развал Испанской Республики мог привести к тому, что вакуум будет заполнен кем-то еще. Перед Сталиным как будто бы замаячила перспектива победы троцкизма в Испании, где Троцкий был популярен. Угроза того, что троцкисты реально окопаются в реальной стране, должна была подействовать на Сталина так же, как пресловутая красная тряпка на быка[2066].

Дилемма диктатора

Члены ближайшего окружения Сталина пытались как-то ограничить последствия его возвращения к делу об убийстве Кирова, расходившиеся подобно кругам на воде. В «Правде» еще 2 июня 1936 года была опубликована речь Павла Постышева, кандидата в члены Политбюро и партийного босса Киевской области, который упрекал украинских функционеров за неоправданные репрессии; пять дней спустя в передовице «Правды» («Урок Донбасса») указывалось, что план по добыче угля на Украине был сорван не из-за вредительства, а из-за погони за трудовыми рекордами, а также необоснованных гонений на инженеров[2067]. К этой теме часто обращался и Орджоникидзе. «Какие там саботажники! — вызывающе восклицал он на многодневном заседании совета при наркомате тяжелой промышленности 25 июня. — За 19 лет существования советской власти мы… выпустили 100 с лишним тысяч инженеров и такое же количество техников. Если все они, а также и старые инженеры, которых мы перевоспитали, оказались в 1936 году саботажниками, то поздравьте себя с таким успехом. Какие там саботажники! Не саботажники, а хорошие люди — наши сыновья, наши братья, наши товарищи… Умирать будут на фронтах за советскую власть, если это потребуется… [Это] Не саботаж (это чушь), — а некомпетентность». Воодушевленное выступление Орджоникидзе вызвало «бурные и продолжительные аплодисменты»[2068].

Орджоникидзе работал по много часов в день с феноменальным напряжением, которое было тяжелой нагрузкой для его слабого сердца. (Однажды из-за учащенного сердцебиения он потерял сознание в своем кабинете, и его помощники вызвали к нему врача из кремлевской больницы.) Кроме того, у него была только одна почка. По слухам, его жена Зинаида была сложным человеком, что усугубляло его проблемы[2069]. 29 июня, в разгар заседания совета при наркомате тяжелой промышленности, то, что нарком нездоров, стало ясно для всех. К Орджоникидзе выписали заграничного врача[2070]. Как бы то ни было, главным фактором, усугублявшим его состояние, был его старый друг, такой же грузин, который безжалостно и неустанно гнул линию «вредительства». Также и Каганович не мог понять, зачем арестовывать и расстреливать безусловно лояльных людей. Он защищал главных украинских функционеров от сталинского гнева еще со времен голода. Но в то же время он слишком хорошо знал Сталина. В начале июля 1936 года диктатор послал Кагановичу, проводившему тогда отпуск в Кисловодске, протоколы «допросов» Дрейцера и Пикеля, и тот уловил прозрачный намек. «Хотя и раньше было ясно, но они со всеми подробностями раскрывают истинное бандитское лицо убийц и провокаторов — Троцкого, Зиновьева, Каменева, — отвечал он Сталину 6 июля. — Теперь уже абсолютно ясно, что главным вдохновителем этой шайки является эта продажная стерва Троцкий. Пора бы его объявить „вне закона“, а остальных подлецов, сидящих у нас, расстрелять… Привет вам, ваш Л. Каганович»[2071].

Сталин требовал все более широких арестов, пользуясь уникальными инструментами, доступными лишь ему одному: он разослал всем партийным организациям секретный циркуляр (29.07.1936) — составленный Ежовым и отредактированный диктатором, — который следовало зачитать всем членам партии и в котором цитировались «показания» различных лиц, обвиняемых в «троцкизме». «Перед лицом абсолютно неопровержимых успехов социалистического