Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

несмотря на победу, одержанную с большим трудом, получил решительное большинство в парламенте — 264 места (162 досталось левым республиканцам и независимым, 88 — социалистам, 14 — коммунистам) против 156 мест у правых и 54 мест у центристов (включая множество каталонцев и басков)[2007]. Более того, Народный фронт в основном составляли представители рабочих партий, однако ни социалисты, ни коммунисты, ни анархисты не получили портфелей в правительстве. В то же время баски на севере и каталонцы на северо-востоке страны добивались автономии, а у центрального правительства не имелось надежных управленческих кадров на местах. К тому же ему решительно предъявлялись непомерные требования по части социальных реформ. Свой вклад в нестабильность вносили и некоторые электоральные махинации в пользу Народного фронта. Еще сильнее общество возбуждали сенсационные истории о «красной резне» священников и помещиков, агрессивные действия толп и сельские волнения. По всем этим причинам в стране множились антиправительственные заговоры[2008].

Итогом стала ожесточенная гражданская война, в ходе которой из 25-миллионного населения страны 1,7 миллиона человек было призвано в ряды республиканской армии, 1,2 миллиона — под знамена националистов; всего же почти за три года войны, причиной которой были классовые конфликты, вера, региональный сепаратизм и вопрос власти, на полях сражений пало до 200 тысяч человек. До 49 тысяч человек было убито в республиканской зоне, где с подачи или при потворстве левых толпа убивала «реакционеров» и «фашистов». Сколько гражданских лиц погибло из-за бомбардировок республиканских городов националистами, неизвестно (возможно, до 10 тысяч), однако националисты, проводя целенаправленную стратегию террора против гражданского населения, без суда казнили около 130 тысяч человек[2009]. За тот же период в СССР было казнено или погибло в ходе репрессий до 1 миллиона человек при общем населении почти в 170 миллионов. Однако все заговоры в Советском Союзе были вымыслом.

По мнению некоторых исследователей, события в Испании стали толчком к террору, развязанному Сталиным в стране в 1936–1938 годах, или по меньшей мере радикализировали его, причем сам этот террор изображается пусть как крайне чрезмерная, но все же искренняя попытка искоренить предполагаемых реальных и потенциальных диверсантов, затаившихся в ожидании внешней агрессии[2010]. Однако Сталин еще в 1935 году решил вновь поднять дело об убийстве Кирова, следствием чего стала новая волна арестов «троцкистов» по всей стране. 29 июня 1936 года — еще до каких-либо намеков на грядущие события в Испании — Ягода докладывал Сталину, Молотову и Ежову об «очень важных» показаниях, полученных в ходе допросов от арестованных «троцкистов»: Ефима Дрейцера, бывшего телохранителя Троцкого, Ричарда Пикеля, бывшего главы секретариата Зиновьева, и Исаака Эстермана. Сталин ознакомил с этим докладом Политбюро[2011]. В Москве велась лихорадочная подготовка к показательному процессу над этими и другими «троцкистами». Испания сыграла в массовом кровопролитии, устроенном Сталиным, роль не столько причины, сколько дополнительного обоснования[2012].

В течение лета и начала осени 1936 года советский вождь не выступал с речами и даже не появлялся на публике. Он сидел на веранде в Сочи, читая пачки упорядоченных секретных документов, затем диктовал своим помощникам, находившимся при нем на черноморском побережье, телеграммы, которые поступали к шифровальщикам и отправлялись Кагановичу в Москву. Каганович, не закончивший даже начальной школы и писавший по-русски с ошибками, в свою очередь переписывал приказания Сталина как указы Политбюро и рассылал их в зашифрованном виде десяткам тысяч партийных комитетов, существовавших во всех местах и на всех предприятиях Советского Союза, а также в большинстве колхозов и совхозов. Генеральный секретарь Коминтерна Димитров делал то же самое применительно ко всем коммунистическим партиям мира. Далее по всей Евразии и за ее пределами проходили тщательно срежиссированные массовые митинги, на которых заранее назначенные ораторы призывали к казням еще до того, как были вынесены приговоры, а прочие присутствующие поднимали руки в знак согласия. Советская печать, шагая в ногу с идеологией, исчерпывающим образом освещала эти митинги для читателей из тысяч городов и десятков тысяч сел, тем самым подхлестывая всеобщую истерию. Возможности сталинского режима — опиравшегося на телеграф, горстку помощников, аппарат коммунистической партии, тайную полицию, армию и мечту о лучшем мире, — поражали воображение.

Сидя на своем утесе над Черным морем в 850 милях от Москвы, Сталин после долгих колебаний также принял решение вмешаться в испанскую гражданскую войну[2013]. Он обошелся без каких-либо стратегических анализов всех «за» и «против» и формальных политических дискуссий[2014]. Судя по всему, он едва ли с кем-либо консультировался. Молотов, глава правительства, сам был в отпуске (с 27 июля по 1 сентября 1936 года). Микоян находился в США (с августа по сентябрь), где изучал пищевую промышленность, взяв с собой более 600 тысяч долларов для приобретения образцов оборудования[2015]. В те дни, когда прорабатывались конкретные моменты, связанные с интервенцией, в отпуске находился и Орджоникидзе, глава тяжелой промышленности (5.09–5.11)[2016]. Вообще говоря, Каганович находился в Москве и часто контактировал с Сочи (называя Сталина «нашим родителем»). Также в столице находился Ворошилов, поддерживавший связь со Сталиным по ВЧ (высокочастотному телефону) и при помощи шифрованных телеграмм. Однако решение о вмешательстве в испанские дела, так же как и принятое ранее решение вновь открыть дело Кирова и начать подготовку к большому процессу над троцкистами, было принято Сталиным единолично. Далее мы разберемся с этим, включая и установленные им ограничения[2017]. Испания получила от СССР большое количество передовой военной техники, однако число советских военнослужащих, находившихся в Испании, никогда не превышало примерно 700, причем две трети из их числа занимали невысокие должности: летчиков, водителей танков, механиков. Внимание Сталина было привлечено не к Испании, а к Троцкому, включая и то внимание, которое тот уделял Испании.

Сталин, никогда не питая оптимизма в отношении революции за рубежом, тем не менее утверждал, что ее ключевым ингредиентом является война, без которой не обойтись Испании, и превратил ее в проверку свой геополитической теории. Кроме того, вопрос революции в Испании обострил и его соперничество со своим давним врагом. Вскоре после бегства короля Альфонсо Троцкий обратился к советскому Политбюро с непрошеным письмом (от 27.04.1931), в котором указывал, что судьба «революции» в Испании зависит от того, будет ли там создана боеспособная и влиятельная коммунистическая партия. Кроме того, он предупреждал, что поражение рабочих и крестьян «почти автоматически приведет к установлению в Испании настоящего фашизма, в стиле Муссолини». Сталин ознакомил с этим письмом свое ближнее окружение, сделав приписку: «Думаю, что господина Троцкого, этого пахана и меньшевистского шарлатана, следовало бы огреть