Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

таким скромным человеком из народа и орудием, решающим его судьбу, Берия вкушал плоды своих усилий изобразить его кавказским Лениным. Этот портрет, несмотря на всю его вопиющую фальшь, передавал зацикленность Сталина на угрозах, отсутствующую у кэмпбелловского архетипа, но вместе с тем и архетипичную преданность Сталина своей трансцендентальной миссии — нести в мир высшее благо. Воплощение социалистической мечты десятилетиями казалось несбыточным делом. Однако в 1917 году, после отречения царя от престола, решение российского Временного правительства продолжить войну (подобно тому как принятое Германской империей решение начать подводную войну спровоцировало вступление США в войну, благодаря чему сложился новый баланс сил) изменило ход мировой истории. Отныне социализм не сводился только к горам брошюр, песням, демонстрациям, митингам и расколам, найдя воплощение в целой стране.

Придя к власти, социализм привел к распуханию государства и уничтожил не только «буржуазию», но и мелкий бизнес, семейное крестьянское хозяйство и кустаря[1967]. Все это шокировало социалистов-неленинцев, которые надеялись покончить с эксплуатацией и отчуждением и прорваться к социал-демократии, но при этом не желали расставаться с классовым подходом. Эти марксисты отвергали Советский Союз, видя в нем не социализм, а его извращение и возлагая за это вину то на Россию, то на Ленина, то на Сталина. В конце концов, Маркс никогда не проповедовал массовые убийства, а только свободу. Нигде он не писал, что социализм — это колхозы, созданные посредством насилия со стороны тайной полиции, массовая депортация людей в ледяные пустыни и ужасающий голод[1968]. Само собой, Маркс утверждал, что наемный труд означает «наемное рабство», частный капитал — «эксплуатацию» и «отчуждение», рынок — «хаос», поэтому, чтобы прийти к непреходящему изобилию и свободе, необходимо «преодолеть» капитализм. Трагедия началась, когда был придуман «капитализм» как таковой[1969]. После того как источником зла были названы рынки и частная собственность, заклейменные в этом качестве, неизбежным следствием стала этатизация. Немногие из социалистов пришли к мучительному осознанию того, что в отсутствие рынков и частной собственности не может быть и свободы, но их осуждали как отступников. Усугубляя трагедию левых, традиционные консерваторы совершили огромную ошибку, приведя к власти фашистов и нацистов — в немалой степени из-за угрозы со стороны левых и непреклонного убеждения в иллюзорности разногласий между социалистами, исповедовавшими антикапиталистические демократические взгляды, и ленинцами. И в довершение несчастья социал-демократы и коммунисты вступили в ожесточенную гражданскую войну за голоса рабочих.

Гегель, давая знаменитое определение истории как «бойни», не имел понятия, о чем он говорит, но все же был прав. Отчасти так произошло из-за влияния, оказанного на марксистов опасными идеями Гегеля: софистикой, известной как диалектика, идолопоклонством перед государством, теорией об историческом «прогрессе», движущей силой которого являются «необходимые» действия великих людей[1970].

Как могли бы сказать вдохновлявшиеся Гегелем марксисты (и как уже в 1904 году предсказывал Троцкий), не было никакой случайностью то, что во главе однопартийной системы, которая, исходя из классового анализа, отказывала политической оппозиции в легитимности, встал лидер-одиночка[1971]. Не было случайностью и то, что этим лидером оказался Сталин, воинствующий коммунист и в то же время беспринципный интриган, идеолог и оппортунист (ленинское сочетание терминов), который, подобно своему наставнику, обладал гигантской силой воли, являвшейся предпосылкой для ликвидации капитализма, невозможной без немыслимого кровопролития[1972]. Сталин не мог похвастаться тем, что все ему давалось без труда. Ему приходилось быть неутомимым борцом — и он был им. Кроме того, он взвалил на себя колоссальное бремя, так как, хотя ему принесло неисчислимые блага покровительство Ленина, впоследствии он никак не мог избавиться от унижения в виде исходившего якобы от Ленина призыва к его снятию, бросавшегося ему в лицо соперниками и служившего источником пересудов для всей партии. Сталин заявил о себе как о лидере, обладавшем острой политической проницательностью и в высшей степени лично обиженном. Коллективизация, которую он решительно довел до завершения, невзирая на голод, спровоцировала критику со стороны партийцев: Сырцов говорил о фиктивном коллективном руководстве, Рютин нападал на аморальную сталинскую диктатуру — лишь утвердив Сталина в чувстве правоты и усилив его обиду. В какой-то степени власть выявляет черты личности ее носителей. Однако последствия того, что Сталин обладал и распоряжался властью, не ограниченной ни законом, ни конституционными сдержками — властью над жизнью и смертью миллионов, — были неисчислимыми. Наряду с природой большевизма неизгладимый след на личности Сталина также оставила подчиненная его режиму страна — Россия с ее запутанной историей и геополитической ситуацией, с ее представлениями о своей исторической миссии и обидами, которым придала новый импульс и форму зацикленность социализма на капиталистическом окружении.

Без Сталина не было бы никакого социализма, а без социализма не было бы Сталина[1973]. При этом его демонические наклонности, лишь усугубленные опытом подобного правления в подобной стране, никогда не создавали препятствий для его способности функционировать на высочайшем уровне. В медицинском плане он по-прежнему страдал от частых гриппов и лихорадок, желудочных недомоганий, проблем с зубами и острой боли в суставах, но он оказался достаточно крепким для того, чтобы реально править шестой частью поверхности суши. Он обладал поразительной работоспособностью и неутомимым стремлением вдаваться в детали[1974]. Он получал 100 или даже 200 документов в день, порой весьма объемистых, и читал многие из них, нередко до конца, оставляя на них свои замечания и указания[1975]. Он инициировал или одобрил бесчисленные кадровые назначения, привлекал подручных к бесконечным кампаниям, присутствовал на всевозможных съездах и церемониях, неся бремя руководства, прилежно отслеживал публичные и частные заявления культурных деятелей, редактировал романы и пьесы, смотрел фильмы перед их выходом на широкий экран. Он корпел над мощным потоком разведывательных донесений и объемистых протоколов допросов предполагаемых шпионов, вредителей, контрреволюционеров, предателей. Он писал и переписывал тексты указов, газетные передовицы и собственные речи, питая уверенность в своих способностях. Он очень редко делал грамматические ошибки в текстах на русском, своем втором языке, но писал доступно, прибегая к риторическим вопросам, крылатым выражениям, перечислениям[1976]. Дураками были те, кто принимал его за дурака.

«Правда» внушала советским гражданам мысль об их долге перед государством и лично перед Сталиным, объявляя все, что у них было — пищу, одежду, образование, развлечения, — подарками («Спасибо товарищу Сталину!»[1977]). В киножурналах он представал воплощением мудрого вождя, очень киногеничного в своем узнаваемом кителе. «В своих выступлениях Сталин был безапелляционен, но прост, — вспоминал сохранявший ему верность писатель Константин Симонов (г. р. 1915). — С людьми (это мы иногда видели в кинохронике) держался просто. Одевался просто, одинаково.