Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

исключенные были врагами, но зловеще указывал: «Не следует думать, что враги, еще вчера состоявшие в партии, смирятся с исключением из нее и будут тихо дожидаться „лучших времен“». Сталин сделал несколько невнятных замечаний об упрощении процедуры апелляции и позволил вернуть партийный билет Енукидзе. Некоторые моменты, включая диалог Сталина с Ежовым о «троцкистско-зиновьевском блоке», не были зафиксированы даже в черновых материалах пленума[1943].

Во время пленума, через четыре дня после посещения могилы своего сына Максима на Новодевичьем кладбище, тяжело заболел Горький. «Были у вас в два часа ночи, — сообщали в короткой записке (10 июня) Сталин, Молотов и Ворошилов. — Пульс у вас, говорят, отличный (82, больше, меньше). Нам запретили эскулапы зайти к вам. Пришлось подчиниться. Привет от всех нас, большой привет»[1944]. Утром 18 июня Горький умер у себя на даче. Известие о смерти «великого русского писателя, гениального художника слова, беззаветного друга трудящихся, борца за победу коммунизма» зачитал по радио Левитан. Мозг Горького, извлеченный из его головы, его секретарь отвез в ведре в московский Институт мозга, где хранились мозги Ленина и Маяковского. Тело усопшего, лишенное мозга, в течение двух дней лежало в открытом гробу; проститься с мертвым писателем пришли полмиллиона человек. (Когда выразить почтение покойному явился Сталин, присутствующие разразились аплодисментами, и этот эпизод попал в кинохронику[1945].) 20 июня на похоронах с надгробным словом с трибуны мавзолея выступил Андре Жид, а также Алексей Толстой и Молотов. Роллан прислал телеграмму из Швейцарии, опубликованную в «Правде» (20.06): «Мне вспоминается его юношеский огонь, его сверкающий энтузиазм, когда он говорил о новом мире, в созидании которого он участвовал. Мне вспоминается его великая доброта, в глубине которой была скрыта печаль».

Прах Горького был захоронен в кремлевской стене. Честь поместить в стену урну Сталин предоставил Андрееву, своему аппаратчику, отвечавшему за культуру. Власти немедленно завладели архивом писателя (в первую очередь от него ожидал неприятных сюрпризов Ягода)[1946]. Ходили слухи об отравлении. В этом, в том числе, обвиняли бывшую любовницу Горького баронессу Муру Будберг, которая получила свою фамилию от мужа, эстонского аристократа, состояла в связи с Г. Уэллсом и, согласно некоторым теориям, была двойным британским и советским агентом. Однако главным подозреваемым, на которого указывали слухи, был Сталин[1947]. На самом деле 68-летний Горький был чрезвычайно болен, и его лечил целый отряд лучших врачей страны, поставивших ему верный диагноз[1948]. В ходе вскрытия у него был обнаружен бронхит, туберкулез и повреждение левого легкого. Писатель выкуривал почти три пачки папирос в день и нуждался в кислородной подушке. «Правда» называла в качестве причины смерти «сердечный приступ и паралич легких». Душевно Горький так и не оправился от безвременной смерти своего сына Максима[1949]. «Что привело вас к большевикам? — вспоминала в некрологе, опубликованном в эмигрантской прессе (26 июня), заданный когда-то Горькому вопрос издавна дружившая с ним Екатерина Кускова. — Вы помните, как я начинала читать с вами Маркса в Нижнем Новгороде, и вы предложили бросить этого „немецкого филистера“ в огонь?»[1950]

* * *

Марксистско-ленинский режим, выросший из крови и бурных фантазий 1929–1936 годов, испытывал на себе воздействие со стороны глобальных структурных сил, начиная от колебаний товарных цен и заканчивая новыми конструкциями танков, а также усилением влияния новой исторической конъюнктуры — эпохи массовых процессов. Самые мощные государства обеспечили себе и сохраняли великодержавный статус, овладев рядом современных атрибутов: массовым производством, массовым потреблением, массовой культурой, массовой политикой. Помимо могучих кораблей и самолетов, инженеров и опытных армейских офицеров, Англия также могла похвастаться политической системой с участием широких слоев населения, единой национальной культурой и высокой степенью сплоченности общества. Всем другим странам, претендующим на звание великой державы, приходилось обзаводиться своей собственной версией современного государства, опирающегося на массы, что придавало новый импульс и форму их геополитическому соперничеству. Это состязание шло не только между либеральными и нелиберальными режимами, но и между демократическими парламентскими странами — Англией, Францией и США, — равно как и между откровенно авторитарными режимами: фашистской Италией, нацистской Германией, императорской Японией и Советским Союзом. Все они либо должны были в том или ином отношении не уступать соперникам, либо рисковали стать колониями, подобно остальному миру. Вхождение в современность представляло собой не социальный, а геополитический процесс[1951].

Сталин насильственно проводил социалистическую модернизацию, руководя созданием экономики, основанной на массовом производстве, советской массовой культуры, единого общества и массовой политики без частной собственности[1952].

Этот переворот, дополнявший геополитику и идеологию, отражал издавна присущее России ощущение всемирно-исторической роли, сочетавшееся с глубокой неуверенностью и относительной слабостью по сравнению с европейскими державами. Этот разрыв издавна манил Россию на путь догоняющего заимствования западных технологий с целью защиты незападной идентичности страны: заимствовались не идеи о свободе и соответствующие институты, а промышленные технологии и механизмы управления ресурсами и населением — та сторона Просвещения, которая относилась к социальному манипулированию. Но пока Россия развивалась, Запад тоже не стоял на месте и становился более богатым, более передовым, более сильным. Тем не менее при Сталине советский режим ввозил и копировал западную технику и навыки за счет населения, подвергшегося лишениям, и создал огромную сухопутную армию и военно-воздушные силы, вызывавшие зависть у других держав — точно так же, как делала в свое время Российская империя[1953]. Сталин использовал государство для насильственной модернизации страны гораздо более радикальным и жестоким образом, чем его коронованные предшественники, из-за сочетания Первой мировой войны, расширившей масштабы применения насилия в политических целях, с антикапитализмом, невозможным без принуждения. Кроме того, благодаря Великой депрессии Сталин получил возможность заимствовать технологии с меньшей оглядкой на пожелания зарубежных партнеров[1954].

В Российской империи только сильные личности — Сергей Витте, Петр Столыпин — были способны навязать министерствам нечто вроде единой воли, в то же время стараясь внедрить лояльных себе людей на всех уровнях бюрократической системы, однако царь и его приспешники целенаправленно саботировали создание сильного центрального правительства, поскольку оно угрожало прерогативам самодержца. Столыпин, пожалуй, величайший государственный деятель в России, занимал должность премьер-министра, в то время как Сталин занимал должность верховного правителя, наподобие царя, и отдавал предпочтение сплоченному правительству[1955]. При содействии Молотова и других он добивался скоординированной работы намного более крупного аппарата. И если Столыпину в попытках легализации своей политики приходилось бороться с квазипарламентом, то у съезда Советов не имелось даже тех полномочий, которыми располагала царская Дума. Вообще говоря, Сталину нужно было получать согласие со стороны Политбюро. Но он либо манипулировал его