Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

В нем не чувствовалось ничего показного, никаких внешних претензий на величие или избранность. И это соответствовало нашим представлениям о том, каким должен быть человек, стоящий во главе партии. В итоге Сталин был все это вкупе: все эти ощущения, все эти реальные и дорисованные нами положительные черты руководителя партии и государства»[1978]. Культ Сталина насаждался целенаправленно — приобретая характер гонки вооружений по мере того, как его адепты старались превзойти друг друга в восхвалениях вождя, — но он не носил искусственного характера[1979]. Если Гитлер, несмотря на чуб, падавший ему на лоб, почти смехотворные усики и привычку постоянно грызть ногти, был способен держать свою страну в подчинении, то причина этого скрывалась как минимум не только в талантах фюрера, но и в немецком народе. Сталин тоже отличался жутковатым магнетизмом, проистекавшим из его способности служить олицетворением социалистической современности и мощи Советского государства, вдохновлять людей и признавать их чаяния. Сила культа заключалась в том, что это был культ не только Сталина, но и их самих[1980].

* * *

Антикапиталистический эксперимент Сталина при трезвом рассмотрении походил на обширный лагерь преднамеренно содержавшихся в нужде рабочих, закабаленных крестьян и рабов, трудившихся на благо непризнанной элиты[1981]. Однако Советский Союз был сказочной страной. Спутником голода, арестов, ссылок, расстрелов, лагерей, цензуры и закрытых границ был неизменный оптимизм[1982]. В киножурналах со Сталиным также фигурировали дымящие трубы — граждане СССР научились распознавать заводы страны по их виду и по названиям, — танки и бомбардировщики, гигантские ледоколы, процветающие колхозы, дружба народов и энергичные, марширующие, улыбающиеся массы: витрина современности, прогресса, социализма. Многие советские жители — особенно молодежь, но не только она одна, — стремились к трансцендентальным целям и в круговерти амбиций, фанатизма и приспособленчества с готовностью переносили трудности, находя источник самореализации и даже освобождения в подчинении государству, ведущему борьбу во имя социальной справедливости, изобилия и мира. Непрерывные требования публичных изъявлений лояльности влекли за собой риск ответного притворства и угрюмого подчинения. Однако заявленные цели несли в себе возможность сопричастности. Многие смирялись с насилием и жестокостью как с вещами, неизбежными при построении нового мира, и с готовностью впитывали пропаганду. Смириться с противоречиями и успокоить совесть помогали трансцендентальные истины марксизма-ленинизма и личный пример «товарища Сталина». Люди этой эпохи, стремившиеся к светлому будущему, искавшие шанса стать частью чего-то большего, чем они сами, получали искомое[1983]. «Самая крохотная рыбка, — восторгалась одна женщина в своем дневнике, — способна расшевелить океанские глубины»[1984].

В СССР в это время, казавшееся самой героической эпохой в истории, входило во взрослую жизнь целое поколение, становясь обладателем навыков, образования, квартир — строя социализм и живя в нем. Вокруг громоздились новые или полностью реконструированные заводы, чьи производственные достижения ежедневно восхвалялись в СМИ. Голод остался в прошлом, карточную систему отменили. За 1934–1936 годы страна, увеличивавшая капиталовложения, достигла относительных успехов в экономике[1985]. Разумеется, они сопровождались грандиозным расточительством, но почти весь остальной мир все еще не оправился от последствий Великой депрессии. Кроме того, советский режим отчасти отказался от чрезвычайщины и сократил масштабы внесудебных и судебных расправ. И все же советская страна не чувствовала твердой почвы под ногами. Русский ученый Иван Павлов делал опыт: кормил собаку (у которой при этом выделялась слюна) и одновременно звонил в колокольчик. Проделав такое много раз, Павлов переставал давать собаке корм, но звонил в колокольчик — и у собаки все равно выделялась слюна. Павлов приучил собаку реагировать на звон так, словно тот был вкусом и запахом пищи. Точно такой же условный рефлекс выработался и у советского населения: роль «колокольчика», в который звонили власти, играли слова про «капиталистическое окружение», и население, услышав их, реагировало на них страхом перед иностранным вторжением и войной[1986].

Тем не менее жители СССР оказались не готовы к грозе, разразившейся в момент триумфа, начиная с 1936 года. Даже по сталинским стандартам масштабы бойни превосходили всякое воображение[1987]. До этого больше всего людей в СССР было казнено в 1930 году (20 201 человек), в период раскулачивания. В 1934–1936 годах, когда проводились массовые репрессии из-за убийства Кирова, органы НКВД докладывали об аресте 529 434 человек, включая 290 479 за контрреволюционные преступления, и о расстреле 4402 из их числа. Но уже в 1937–1938 годах органами НКВД было арестовано 1 575 259 человек (в том числе 87 % за политические преступления) и расстреляно 681 692 человека (при этом численность трудоспособного населения страны составляла около 100 миллионов человек). Из-за того что неизвестное число людей, приговоренных к заключению, в реальности было расстреляно, а многие другие умерли во время следствия или пересылки и не были учтены в статистике казней, общая численность тех, кто в 1937–1938 годах погиб непосредственно от рук советской тайной полиции, скорее всего, приближается к 830 тысячам[1988].

Эти цифры никогда не предавались огласке, и по этой причине почти никто не был в состоянии оценить полный масштаб происходящего. Непонятными оставались и причины этих событий. Во многих отраслях промышленности не выполнялись производственные планы, а плохой урожай 1936 года привел к появлению хлебных очередей, однако людей не покидало представление об успехах индустриализации, вышедшей на мировой уровень, и стабилизации колхозной системы. (Даже в частном порядке представители режима не выказывали особой озабоченности экономической ситуацией[1989].) Как и при любом авторитарном режиме, в стране сохранялось значительное народное недовольство, но оно не возрастало и ни в коем случае не угрожало режиму[1990]. Советское общество отличалось поразительно ничтожной открытой политической оппозицией какого-либо рода. Не существовало никакой возможности возникновения каких-либо реальных организаций, независимых от режима, не говоря уже о его свержении, — к нему могли бы привести исключительно военное поражение и оккупация. Правда, угроза такой войны, да еще и на два фронта — на западе (с Германией) и на востоке (с Японией) — серьезно давала о себе знать в 1937–1938 годах, но она и до этого присутствовала в течение ряда лет, не приведя к внутреннему кровопролитию хоть сколько-нибудь сопоставимых масштабов. Собственно говоря, 1937 и 1938 годы в самом деле принесли с собой массовую гибель людей, которую уже давно ждали со страхом, — но ее причиной была вовсе не война. Никакого иностранного нападения не было[1991]. Перед страной не стояло никаких угроз — ни социальных, ни экономических, ни политических, — так же как ничто не угрожало легитимности или стабильности режима и не было никакого кризиса. Но затем внезапно на страну обрушился тотальный кризис.

* *