Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

в адрес Рима, заявив Говарду, что вызвавшее всеобщее осуждение вторжение фашистской Италии в Абиссинию является всего лишь «эпизодом», но отметил, что, хотя Гитлер говорит о мире, «он не может обойтись без угроз» — это был первый недвусмысленный публичный упрек Сталина в адрес нацизма. К этому он добавил, что Германия способна вступить в альянс с Польшей или с прибалтийскими государствами ради нападения на СССР, так же как она в ходе Первой мировой войны напала на Россию[1898].

Гитлер был мастером смелых жестов. 7 марта 1936 года — через два дня после того, как интервью Сталина было опубликовано в «Правде» и «Известиях», — фюрер приказал войскам занять область на левом берегу Рейна, пограничную с Францией и демилитаризованную на неопределенный срок согласно Версальскому договору. Гитлер отчасти добился успеха в обхаживании Англии, заключив с ней военно-морской пакт, не означавший полного попустительства, к которому он стремился, но все же повлекший за собой некоторое дистанцирование Англии от Франции. Из его попыток вбить клин между Италией и Францией ничего не выходило — до тех пор, пока Муссолини не начал воплощать в жизнь свои давние замыслы по захвату Абиссинии, следствием чего стал раскол между Римом и западными державами. Правда, маневры Гитлера в отношении Польши способствовали заключению франко-советского пакта, но этот союз как будто бы только подвигнул СССР на новые попытки сближения с Германией. В вопросе об оккупации Рейнской области Гитлер преодолел сопротивление своего министерства иностранных дел и свои собственные колебания, как обычно, охватившие его в последнюю минуту[1899]. «Удача благоволит храбрым! — написал Геббельс в своем дневнике в день, когда Гитлер уведомил его о своем решении ввести войска в Рейнскую область. — Тот, кто не рискует, ничего не получает»[1900].

Британские должностные лица были возмущены: они сами были готовы предложить Германии ремилитаризацию, однако, как заявил кабинету Иден (09.03), «Гитлер лишил нас возможности сделать ему уступку, которая в противном случае была бы полезна для нас как предмет торга на общих переговорах с Германией, идея о начале которых находилась у нас на рассмотрении»[1901]. Лондон для проформы обратился в Лигу Наций (12 марта) и делал все для того, чтобы смягчить реакцию со стороны французов[1902]. Французским правящим кругам не хватало уверенности, чтобы в одиночку выступить против Германии[1903]. В демилитаризованную зону был введен лишь небольшой контингент возрождавшегося вермахта — видимо, чтобы не давать повода считать эти события полноценным вторжением. Одной-двух французских дивизий хватило бы для того, чтобы прогнать немецкие части из Рейнской области[1904]. Теперь же немецкая промышленность могла начать подготовку к войне, не опасаясь за безопасность Рейнской области и Рура. Франция испытала унижение. «За три этих года, — распинался Гитлер на поспешно созванном заседании нейтрализованного Рейхстага в здании Кролль-оперы, — Германия восстановила свое достоинство, вновь обрела веру, преодолела величайшие экономические сложности и наконец начала новый культурный подъем». Он сослался на недавно ратифицированный франко-советский союз как на оправдание ремилитаризации. «Может быть, уже завтра во Франции произойдет революция, — добавил он. — А в этом случае Париж станет не более чем филиалом Коминтерна»[1905].

По настоянию Франции Англия все же подписалась под дипломатической нотой, в которой подчеркивалось, что в случае нападения Германии на Францию генеральные штабы обеих этих западных держав вступят в переговоры, что не означало автоматической военной помощи, но все же было шагом в этом направлении[1906]. Сталин связал руки своим монгольским вассалам подписанным в Улан-Баторе (12 марта) Договором о дружбе и сотрудничестве, который формализовал уже навязанный Монголии десятилетний военный союз[1907]. Некоторые наблюдатели также ожидали, что действия Гитлера укрепят франко-советские связи, однако французские должностные лица сетовали на то, что Сталин больше стремится спровоцировать войну между Францией и Германией, чем наладить военное сотрудничество с Францией[1908].

Сталин просто не думал, что Франция в экономическом плане способна предложить что-либо хотя бы отдаленно сопоставимое с Германией. (Благодаря удачно внедренному шпиону Карлу Беренсу СССР получал чертежи разработок AEG, ведущей германской фирмы в области тяжелого электротехнического оборудования.) Кроме того, ремилитаризация Рейнланда указывала на то, что главной целью растущей германской военной мощи, возможно, являлся не СССР[1909]. Молотов дал в Москве большое интервью редактору влиятельной французской газеты Le Temps (19.03.1936), в котором утверждал, что Германия может начать войну — но на западе. Впрочем, он подтвердил, что франко-советский пакт остается в силе, и признал, что «среди определенной части советских людей» наблюдается непримиримая враждебность к нынешним правителям Германии, но неуклюже заявил, что «главное направление, определяющее политику Советской власти, считает возможным улучшение отношений между Германией и СССР», причем это относится даже к «гитлеровской Германии»[1910].

Харизматическая власть

Тогда же, 19 марта, в Кремле принимали грузинскую делегацию, и Молотов приветствовал ее по-грузински: «Амханагебо! (Бурные аплодисменты, переходящие в овации.)». Когда он напомнил, что именно Грузия дала стране Сталина, последовал «взрыв аплодисментов», который никак не прекращался[1911]. С 11 по 21 апреля в Большом кремлевском дворце проходил X съезд Комсомола. «Сталин на съезде еще не выступал», — описывал последний день работы съезда Константин Паустовский. «Просим Сталина, Сталина, Сталина!» — кричали участники съезда, стуча ногами. «И вот — свершилось! Из стены за столом президиума… внезапно и незаметно возник Сталин. Все вскочили. Яростно загремели аплодисменты. Сталин неторопливо подошел к столу, остановился и, сцепив руки на животе… смотрел на зал… Прежде всего меня поразило то обстоятельство, что он был мало похож на многотысячные свои приукрашенные портреты и парадные фотографии. Это был низкий, коренастый человек с тяжелым лицом, рыжеватый, с низким лбом и толстыми усами… Зал сотрясся от криков. Люди аплодировали, воздев руки над головой. Казалось, сейчас обрушится потолок. Сталин поднял руку. Сразу упала мертвая тишина. И в этой тишине Сталин отрывисто выкрикнул хрипловатым голосом с сильным грузинским акцентом: „Да здравствует советская молодежь!“»[1912].

Детский писатель Чуковский сидел ближе к президиуму (в шестом или седьмом ряду). «Что сделалось с залом! А ОН стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый, — записывал Чуковский в дневнике. — Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем». Чуковский тоже ощущал исходящую от него силу. «Никогда я не считал себя способным на такие чувства», — писал он[1913].

1 мая 1936 года на Красной