Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

же день 20 января после полуночи в 83-летнем возрасте скончался король Георг V, которому была введена смертельная доза морфия и кокаина, чтобы избавить его от страданий, а также, по словам его врача, для того, чтобы его смерть попала в утренние, а не в вечерние газеты[1847]. В советскую делегацию на похороны, которые состоялись 28 января в Виндзорском замке, Сталин включил Литвинова, а также Тухачевского. Тухачевский отправился на поезде, шедшем через Берлин, где он задержался на несколько часов, что стало причиной для спекулятивной шумихи о его встречах с представителями германского Генерального штаба. Советская печать ничего не писала об этой остановке, а Германия отрицала слухи[1848]. Судя по всему, Сталин действительно стремился наладить контакты[1849].

Тухачевский был в Германии девять раз, но несмотря на его уважение к германским военным достижениям, он не доверял этой стране[1850]. В Англии, где Тухачевский провел целых тринадцать дней, он встретился с французским генералом Морисом Гамеленом, тоже прибывшим в Лондон на похороны; тот был его хозяином на приеме в посольстве, где советский маршал встретил офицеров, вместе с ним сидевших в немецком лагере для военнопленных. Гамелен пригласил его задержаться в Париже, и там Тухачевскому предложили обширную программу встреч и армейских смотров. В ходе многочасового общения с Гамеленом Тухачевский четко дал понять о своей обеспокоенности угрозой германской агрессии[1851]. Майский и Литвинов призывали Идена, только что назначенного министром иностранных дел, использовать Лигу Наций и прочие инструменты, чтобы положить конец германской угрозе, пока дело не дошло до войны. Как писал Иден во внутреннем меморандуме, он говорил им: «не представляю себе, что еще можно было бы сделать», а на предложение Литвинова создать советско-англо-французский блок против Германии ответил: «не представляю, как это можно сделать»[1852].

«Дружба народов»

27 января 1936 года Сталин и его приближенные приняли делегацию доярок, артистов и функционеров из Бурят-Монгольской автономной республики — всего 67 человек. В докладе, заранее присланном руководителями республики, отмечалось, что автономия достигла уровня коллективизации в 82 % и занимает первое место среди национальных республик в составе Союза по поголовью скота на душу населения: в ней насчитывалось 3,36 коровы, 3,91 овцы, 0,9 козы и 0,23 свиньи, находящихся в коллективном владении, на одно домохозяйство. (Соответствующие цифры для Казахстана составляли 0,84, 1,47, 6,9 и 0,09)[1853]. Репортаж в «Правде» о приеме в Кремле сопровождался снимком Сталина в национальной бурятской одежде, с кинжалом на поясе. Эти приемы представителей народов СССР в традиционных костюмах были новым делом[1854]. «Правда» подхватила прозвучавший на одном из таких приемов лозунг о «дружбе народов»[1855].

В свою очередь, газеты, освещая прием бурят-монгольской делегации, публиковали фото, на котором Сталин держал на руках Гелю (Энгельсину) Маркизову, 7-летнюю бурятскую девочку в новенькой матроске и с широкой улыбкой на лице[1856]. Она была дочерью бурят-монгольского функционера, названной в честь Энгельса (ее брата назвали Владленом в честь Владимира Ленина) и жившей в Улан-Удэ на улице Сталина. Геля преподнесла Сталину два букета цветов, которые придумала купить ее мать, студентка Московского медицинского института (второй предназначался для Ворошилова). Сталин поднял ее на руки, она обхватила его за шею, и так возник неизгладимый образ[1857]. Незадолго до этого на снимке в «Правде» вместе со Сталиным появилась и его дочь, Светлана (Сталин на этом фото стоял, опустив глаза и держа улыбающуюся Светлану здоровой рукой за подбородок)[1858]. Кроме того, Сталин разрешил напечатать снимок с Василием и Светланой в «Пионерской правде» (наказав Светлане «беречь» этот номер)[1859]. В дальнейшем его младшие дети выпали из поля зрения общественности. Однако фотографии Сталина с детьми появлялись и впредь, способствуя тому, что вождь во все большей степени воспринимался как отец. Снимки народных танцев и деревенских женщин — прежде символизировавшие отсталость, подлежащую преодолению, — теперь означали предполагаемую гармонию в разнообразии, воплощенную в фигуре счастливого отца[1860].

Русские тоже являлись народом, но их национальная культура получила статус общеимперской[1861]. Рабочие оставались передовым классом, а русские были объявлены передовой нацией[1862]. «Все народы — участники великой социалистической стройки — могут гордиться результатами своего труда, — заявлялось в передовице „Правды“ (01.02.1936). — И первым среди равных является русский народ, русские рабочие, русские трудящиеся, роль которых во всей Великой пролетарской революции, от первых побед и до нынешнего блистательного периода ее развития, исключительно велика». В связи с возвеличением сюжета о превращении Московского государства в Россию на щит стали поднимать даже Ивана Грозного. Критики Сталина из числа левых нападали на него за то, что он якобы отошел от чистого марксизма; в этом с ними были согласны его правые критики, которые, впрочем, не осуждали, а приветствовали такой отход[1863]. На самом деле Сталин выборочно брал на вооружение наследие Российской империи, не проявляя никакого интереса к церквям, уничтожавшимся в большом количестве. (Каганович взорвал московский Храм Христа-Спасителя, самую большую в мире православную церковь, построенную в XIX веке в память о победе над Наполеоном[1864].) Отсутствие частной собственности, ведущая роль партии и красный флаг с серпом и молотом служили более чем достаточным напоминанием о коммунистическом режиме в стране. Однако готовность — и способность — Сталина сочетать имперский русский этатизм с марксистско-ленинским классовым подходом укрепляла социалистическое государство[1865].

Сумбур

Сталин изложил свою теорию культурного надзора в письме заместителю Щербакова, Владимиру Кирпичникову, более известному как Ставский. «Обратите внимание на тов. Соболева, — наказывал диктатор. — Он, бесспорно, крупный талант (судя по его книге „Капитальный ремонт“). Он, как видно из его письма, капризен и неровен… Но эти свойства, по-моему, присущи всем крупным литературным талантам (может быть, за немногими исключениями). Не надо обязывать его написать вторую книгу „Капитального ремонта“. Такая обязанность ни откуда не вытекает. Не надо обязывать его написать о колхозах или Магнитогорске. Нельзя писать о таких вещах по обязанности. Пусть пишет, что хочет и когда хочет. Словом, дайте ему перебеситься… И поберегите его»[1866]. Однако аппаратчики, способные взращивать таланты, а также лояльность, встречались редко. Рассказы о том, как малограмотные цензоры запрещали передавать по радио музыку некоего Шуберта, опасаясь, не «троцкист» ли он, были еще мелочью[1867]. Цензура (Главлит) определяла судьбу пьес, фильмов, балетных постановок, радиопередач и даже цирковых номеров, равно как и литературных произведений, но и ее нередко отодвигали в сторону НКВД и партийные комиссии, заглядывавшие ей через плечо. Риск