Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

болей в желудке и заболел гриппом[1786]. Он сделал неожиданную для него вещь, заехав проведать свою престарелую мать[1787]. С тех пор, как он овдовел во второй раз, его письма Кеке изменились. «Здравствуй мама — моя! — писал он в 1934 году. — Получил… варенье, чурчхели, инжир. Дети очень обрадовались и шлют тебе благодарность и привет… Я здоров, не беспокойся обо мне. Я свою долю выдержу. Не знаю, нужны ли тебе деньги или нет. На всякий случай присылаю тебе пятьсот рублей… Будь здорова мама — моя! Не теряй бодрости духа! Целую. Твой сын Сосо… [P. S.] Дети кланяются тебе. После кончины Нади, конечно, тяжела моя личная жизнь. Но, ничего, мужественный человек должен остаться всегда мужественным»[1788].

Сталина сопровождал Берия, выстроивший над деревянной лачугой в Гори, в которой родился диктатор, грандиозный мраморный павильон и открывший его для публики[1789]. Кроме того, Берия добился разрешения на строительство музея Сталина в Гори, рядом с которым предполагалось воздвигнуть кинотеатр, драматический театр, библиотеку, гостиницу и дом колхозника. Общие расходы на строительство по самым скромным оценкам почти достигали годового бюджета Гори (900 тысяч рублей)[1790]. Кеке по-прежнему жила под опекой Берии в комнате на первом этаже бывшего дворца царского наместника, где также располагался грузинский Совнарком. Уже больше четверти века будучи вдовой, она ходила на рынок, одетая в черное, а за ней следовали люди из тайной полиции. Ее регулярно навещала жена Берии Нино. В июне 1935 года Кеке навестили Светлана и Василий. Дети неделю прожили у «дяди Лаврентия», а у бабушки, согласно Светлане, провели всего полчаса. Ни Светлана, ни Василий не знали грузинского; переводчиком для них был их сводный брат Яков. Как вспоминала Светлана, ее поразил вид спартанской железной кровати Кеке. Она была больна (судя по снимкам, которые были опубликованы с позволения Сталина, она принимала внуков, лежа в постели)[1791]. Визит самого Сталина к матери — еще одно указание на ее болезнь — состоялся 17 октября. От лечившего ее врача исходит довольно правдоподобный слух, будто бы Сталин спросил: «Почему ты меня так сильно била?» — на что мать ответила: «Потому ты и вышел такой хороший»[1792].

Грузинское происхождение Сталина со временем начало замалчиваться, а его черты лица на фотографиях подвергались ретуши (ему укорачивали длинный острый нос, опускали дугообразную левую бровь, выпячивали подбородок, лицу придавали овальный контур)[1793]. Через три дня после его визита к Кеке корреспондент «Правды» взял у нее интервью, а 21 октября Поскребышев передал черновик его статьи диктатору с просьбой разрешить ее публикацию. «Не берусь ни утверждать, ни отрицать, — ответил Сталин. — Не мое дело»[1794]. Статья была напечатана в «Правде» (23.10). «75-летняя мать Кеке приветлива, бодра… [„Он] Пришел неожиданно, не предупредив. Открылась дверь… и вошел… Он долго целовал меня, и я тоже. — Как нравится тебе наш новый Тифлис? — спросила я“». Если верить газете, она сказала: «Я работала поденно и воспитывала сына. Трудно было… Питались плохо… Примерный сын!.. Всем желаю такого сына!»[1795].

В «Правде» от 27.10 приводились дополнительные подробности от Кеке: «Приходит наш Лаврентий… и говорит, что приехал Сосо, что он уже здесь и сейчас войдет… Открылись двери, и на пороге показался он, мой родной… Смотрю и не верю своим глазам». Она отмечала, что у сына поседели волосы. «Что это, сын, поседел что ли?». Сталин ответил на это: «Ничего, мать, седина — это не важно. Чувствую я себя прекрасно, ты не сомневайся в этом»[1796]. (В газетную заметку не попал фрагмент, в котором она говорила: «Жаль, что ты не стал священником», — согласно Светлане, Сталин любил повторять эти слова.) В газете приводилось утверждение Кеке, что отец Сталина забрал его из школы, чтобы отдать в ученики к сапожнику, вопреки ее решительным возражениям. 29 октября Сталин вышел из себя: «Прошу воспретить мещанской швали, проникшей в нашу центральную и местную печать, помещать в газетах „интервью“ с моей матерью и всякую другую рекламную дребедень вплоть до портретов, — писал он из Сочи Молотову, Кагановичу, Андрееву, Жданову и Борису Талю (заведующему отделом издательств ЦК). — Прошу избавить меня от назойливой рекламной шумихи этих мерзавцев»[1797].

Жить стало веселее

Вернувшись в Москву 2 ноября 1935 года, Сталин первым делом принял Канделаки, только что прибывшего из Берлина со встречи с Шахтом, который повторил предложение о новом крупном займе — на этот раз речь шла о 500 миллионах марок, — в то время как Канделаки снова говорил о необходимости политического сближения и опять подчеркивал заинтересованность СССР в новейшей военной технике (автопилоты для самолетов, дистанционное управление кораблями). Француз Лаваль, ставший еще и премьер-министром, тоже задействовал все каналы, чтобы обеспечить сближение с Германией, и вместе с тем затягивал формальную ратификацию союза с СССР. Гитлер усматривал в этом знак слабости[1798]. Немецкий посол Шуленбург сообщал, что в день Октябрьской революции на обеде для дипломатического корпуса Литвинов поднял бокал и громко провозгласил: «Пью за возрождение нашей дружбы!» По словам Шуленбурга, «британский посол, сидевший напротив, сказал: „Ну что ж, прекрасный тост“»[1799].

В столицу пришла обычная для нее морозная и снежная зима, однако на параде 7 ноября 1935 года Ворошилов, Тухачевский и прочие полководцы впервые появились с золотыми нарукавными знаками различия. Вскоре после этого Сталин согласился восстановить в армии отдание чести и формальные воинские звания[1800]. Диктатор назначил пятерых «маршалов»: Ворошилова, Егорова, Тухачевского, Блюхера и Буденного[1801]. В ходе присвоения воинских званий тысячам других офицеров некоторые из них были фактически понижены в чине: им припомнили, что они были сыновьями священников или дворян либо когда-то конфликтовали с начальством[1802]. Звания были введены и в НКВД. Заковский, после убийства Кирова руководивший мясорубкой в Ленинграде, с подачи Сталина получил звание комиссара госбезопасности 1-го ранга, равноценное званию генерала армии и более высокое, чем ему собирались присвоить первоначально. Звание генерального комиссара госбезопасности было присвоено одному лишь Ягоде[1803]. Существование новой элиты, жадной до чинов, нарядной формы и наград, а также роскошных квартир, дач и денежных выплат, все сильнее бросалось в глаза[1804].

8 ноября обширное семейство Аллилуевых и Сванидзе в третий раз за три года съехалось на поминки по Наде. Предыдущую ночь Сталин провел с приятелями и лег спать только в три утра. Сейчас, желая развлечь диктатора, Молотов позвонил ему и предложил вместе посмотреть кино, но Сталин