Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

влияния лам и увеличении военного бюджета бедной страны[1828]. Гэндэн был вспыльчивым человеком и славился своим пристрастием к выпивке, женщинам и неприличным песенкам. Перед отъездом из Улан-Батора он якобы хвастался: «Я разберусь с этим остроносым грузином… Мне не терпится поругаться с ним»[1829].

В Москве монголам пришлось набраться терпения. Когда Аллилуевы и Сванидзе приехали на «Ближнюю дачу» отмечать официальный 56-й день рождения Сталина (21.12.1935), выяснилось, что большинство гостей составляют члены Политбюро. «Жданов прекрасно играл на гармонии, но она у него несколько раз портилась, — записывала в дневнике Мария Сванидзе. — Песни пели заздравные абхазские, украинские, старинные студенческие и просто шуточные. Постышев был очаровательно весел, плясал с Молотовым шуточно русскую, говорил с ним по-казакистански [sic] и очень веселила эта пара И.[осифа] и всех гостей. После ужина перешли в кабинет (большую комнату). И.[осиф] завел граммофон… и плясали русскую, Анастас Ив[анович Микоян] лезгинку дико и не в такт, как всегда, мы танцевали фокстрот. Приглашали И.[осифа], но он сказал, что после Надиной смерти он не танцует»[1830].

21–25 декабря был проведен пленум ЦК; в последний день его работы Ежов выступил с докладом о ходе кампании по проверке партийных билетов: из 2,34 миллиона членов и кандидатов в члены партии проверке подверглись 1,915 миллиона человек и 175 166 из их числа были исключены. Причиной исключения в двух третях случаев была «пассивность», то есть непосещение партсобраний и занятий и неуплата взносов. Примерно 20 % были разоблачены как белогвардейцы или кулаки, 8,5 % — как мошенники и проходимцы и около 1 % — как иностранные шпионы. Около 3 %, 5500 членов партии, были исключены из нее как «троцкисты и зиновьевцы»[1831]. Около 15 тысяч из числа исключенных также были арестованы. За этим процессом, еще не завершившимся, должен был последовать обмен старых партбилетов на новые. Ежов не скрывал самодовольства[1832]. Накануне пленума противодействие стахановскому движению было объявлено терроризмом[1833]. На совещании работников тяжелой промышленности, состоявшемся на следующий день после пленума, Орджоникидзе едва ли не демонстративно не сказал о вредительстве ни слова[1834].

Сталин впервые решил предать огласке истинную сумму запланированных советских военных расходов в грядущем году, достигавшую ошеломляющей (как и было задумано) цифры в 14,8 миллиарда рублей, 16 % государственного бюджета[1835].

Вечером 30 декабря он со своим ближайшим окружением принял в кабинете Молотова монгольскую делегацию, встретив ее неприветливо. Молотов сказал: «От вас, Гэндэн, когда напьетесь, все время слышны антисоветские провокации. Нам известно, что перед отъездом сюда вы говорили, что мы порекомендуем вам подольше полежать в кремлевской больнице или провести отпуск в Крыму „в связи с состоянием вашего здоровья“». Сталин упрекнул Гэндэна, что тот расходует на оборону только 25 % государственного бюджета, заявив, что СССР при необходимости потратит 70–80 %, и потребовав, чтобы Монголия тратила 50–60 %. «Если вас, Гэндэн, не заботит оборона вашей страны и если вы считаете, что Монголия страдает от своих связей с СССР, который, как вы думаете, обманывает Монголию и пользуется своим положением по отношению к ней, и хотите дружить с Японией, скатертью дорога! — лицемерно заявил он. — Мы не навязываем вам связей с нами, если вы их не хотите». Еще он добавил: «Вы ничего не сделали насчет лам… Они способны разложить и хорошую армию, и тыл»[1836].

Затем Молотов объявил перерыв и позвал гостей на «чай» (под которым часто имелись в виду спиртные напитки). Дэмид, министр обороны, понимал, что его стране не справиться с возможной японской агрессией без советской помощи, в то время как Гэндэн предпочитал полагаться на собственные вооруженные силы, для которых он хотел закупить больше советского оружия, хотя и опасался избыточной задолженности перед Москвой, а следовательно, и зависимости от нее[1837]. То ли на этой встрече в Кремле, то ли на новогоднем приеме в монгольском посольстве Гэндэн, напившись, сделал то, чего никто никогда не делал раньше и не сделает впредь — он схватил трубку Сталина и сломал ее[1838].

«Интересно»

Сталин встретил новый 1936 год на «Ближней даче», куда съехалось больше гостей, чем обычно: ближайшее окружение и почти все наркомы, а также его родственники[1839]. «Никогда страна не жила столь полнокровной жизнью, как сейчас, — утверждалось в передовице „Правды“ (01.01.1936). — Бодрость, уверенность, оптимизм царят повсюду. Люди словно взлетели на крыльях. Страна идет к тому, чтобы стать не только самой богатой, но и самой культурной во всем мире. В порядок дня поставлена задача подъема культурно-технического уровня рабочего класса до уровня работников инженерно-технического труда». Эта передовица, «Стахановский год», сопровождалась огромным снимком улыбающегося Сталина, курящего трубку.

Как сообщала советская печать, Молотов похвалялся на ЦК, что «представители германского правительства ставили перед нами вопрос о новом более крупном кредите — уже на десять лет»[1840]. В Берлине Канделаки представил список пожеланий, включавший подводные лодки, химические патенты компании IG Farben и цейсовские оптические технологии[1841]. Британское посольство в Берлине предупреждало свое министерство иностранных дел, что намечается крупная сделка[1842]. Шахт, первоначально отклонявший попытки Канделаки перевести их разговоры в политическую плоскость, теперь сказал ему: «Если бы состоялась встреча Сталина с Гитлером, многое могло бы измениться». Сталин написал на секретном донесении: «Интересно»[1843].

Не остались в забвении и «троцкисты». Сотрудники НКВД 5 января 1936 года арестовали Валентина Ольберга, провинциального преподавателя, только что прибывшего из Германии; на следствии он «сознался», что вернулся на родину со специальным заданием, полученным от самого Троцкого: совершить «террористический акт» против Сталина. Ольберг назвал других «завербованных» им «террористов»; за этим последовали новые аресты[1844]. К весне органы арестовали 508 «троцкистов», у одного из которых хранился личный архив Троцкого за 1927 год. Сталин приказал НКВД выдать Ежову копии всех документов, связанных с троцкистами, и освободил его от надзора за партийными органами — эта задача была возложена на заместителя Ежова Георгия Маленкова (г. р. 1902). Ежов отныне курировал исключительно НКВД[1845].

20 января в Улан-Баторе Чойбалсан, министр животноводства и земледелия, разразился страстной речью, призывая принять советские «предложения». Многие из присутствовавших представителей высшего партийного руководства Монголии не желали подчиняться диктату Сталина; не исключено, что некоторые даже отдавали предпочтение переговорам с Японией, но они знали, что кто-нибудь немедленно уведомит Москву. Они одобрили формальное приглашение двух армейских бригад из СССР и решили увеличить численность собственной армии до 17 тысяч человек и национальной гвардии — до 2500 человек[1846].

В тот