Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

ей (30.09): «Спасибо вам, матушка, за ласковое письмо. Коровы мне не нужно, так как хозяйства у меня нет — я всего-навсего служащий, служу народу, как умею, а у служащих редко бывает свое хозяйство. Советую вам, матушка, оставить корову при себе и держать ее на память от меня. Уважающий вас И. Сталин»[1776].

Вне дома работало более 10 миллионов женщин — в торговле, местных советах, школах, на текстильных фабриках традиционного типа, — однако они также во все большем количестве трудились в промышленности — по причине «массового желания», как выразился один функционер[1777]. Первого октября власти отменили карточки на мясо, рыбу, сахар, жиры и картофель, что предвещало рост цен, однако розничная цена на хлеб была снижена. Партия отправила на предприятия агитаторов, чтобы те разъяснили, как следует понимать эти меры[1778]. Типичная пара из Ленинграда (муж — грузчик, жена — учительница) жила в комнате площадью в 150 кв. футов (около 14 кв. метров), причем муж с женой спали на кровати, старший сын на койке, две дочери спали валетом на другой койке, младшей дочери стелили на стульях и табуретках. «Вот так и жили более десяти предвоенных лет и были по-своему счастливы, — вспоминал сын, который до полуночи делал домашние задания в великолепной дореволюционной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина. — Главное — все учились: даже мама в 45 лет окончила вечерний педтехникум»[1779].

В условиях хронического дефицита режим манипулировал потребительскими товарами, превращая их в способ наградить или наказать[1780]. Элиты пользовались привилегированным доступом как к товарам массового потребления, так и к предметам роскоши — таким как ресторанная еда или модные зимние пальто[1781]. Для покупки желанных товаров обычно требовались не только деньги, но и специальный талон, а кожаную куртку, которую обладатели талонов могли купить за 300 рублей в государственном магазине с низкими ценами, можно было перепродать на рынке по втрое большей или еще более высокой цене — в принципе это было преступлением, но в то же время и образом жизни. Сотрудники среднего звена НКВД получали всего 150–350 рублей в месяц (шинель стоила в 1935 году 700 рублей), и к тому же им приходилось «добровольно» приобретать облигации государственного займа, обычно обходившиеся им в месячную зарплату. Правда, сотрудники НКВД недорого питались на работе, однако оклад их начальников был как минимум в пять раз больше, а кроме того, они получали еще почти тысячу рублей в месяц в качестве «премий». Роскошная жизнь начальства служила постоянным рефреном в донесениях осведомителей. «Хватит насмехаться над рабочими, хватит морить их голодом, хватит дразнить их, как собак, — писал в 1935 году автор анонимного письма Жданову. — Наши враги — наши аристократы, вредящие трудящимся».

Внешнеполитические откровения

Сталин изложил Кагановичу и Молотову свое видение международной ситуации в связи с кризисом в Восточной Африке, где 3 октября 1935 года после долгой напряженности и приграничных столкновений крупная итальянская армия, размещенная в Эритрее, без объявления войны вторглась в Абиссинию (Эфиопию). Это была уже вторая итало-абиссинская война: Италия лишилась этой африканской территории в 1896 году после унизительного военного поражения под Адуа. На этот раз итальянские силы, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением, подвергали абиссинские деревни бомбардировкам с воздуха и использовали против местных племен горчичный газ[1782]. 7 октября Лига Наций объявила Италию агрессором и начала процесс наложения санкций, однако неспособность Лиги наказать Италию вскоре проявилась со всей очевидностью. Дискуссии в стенах Лиги были омрачены самоубийством чехословацкого наблюдателя.

Сталин сохранял спокойствие. «Калинин сообщил, что Наркоминдел сомневается в допустимости экспорта хлеба и других продуктов из СССР в Италию ввиду конфликта в Абиссинии, — писал он из Сочи в преддверии вторжения. — Я думаю, что сомнения Наркоминдела проистекают из непонимания международной обстановки. Конфликт идет не столько между Италией и Абиссинией, сколько между Италией и Францией, с одной стороны, и Англией, с другой. Старой антанты нет уже больше. Вместо нее складываются две антанты: антанта Италии и Франции, с одной стороны, и антанта Англии и Германии, с другой. Чем сильнее будет драка между ними, тем лучше для СССР. Мы можем продавать хлеб и тем и другим, чтобы они могли драться. Нам вовсе невыгодно, чтобы одна из них теперь же разбила другую. Нам выгодно, чтобы драка у них была как можно более длительной, но без скорой победы одной над другой»[1783].

На самом же деле Англия и Франция были на одной стороне, а все более сближавшиеся Италия и Германия — на другой.

Когда Литвинов попросил разрешения демонстративно уйти с ассамблеи Лиги Наций в знак протеста против того, что представитель от СССР (он сам) не был выбран одним из шестерых вице-председателей, Сталин согласился («Пусть ассамблея сама расхлебывает абиссинскую кашу»). Но после того, как уход Литвинова побудил англичан и французов поспешно кооптировать его в президиум Лиги, Сталин в письме Кагановичу и Молотову выразил свое недовольство тем пшиком, которым завершился этот шаг, предпринятый ради спасения лица. «Литвинов… сам испугался результатов своего предложения и поторопился потушить инцидент, — писал он с раздражением. — Литвинов хочет плавать по фарватеру Англии, тогда как мы имеем свой собственный фарватер». Сталин назвал руководителей Лиги «жуликами», которые не относятся к СССР «с должным уважением», и обвинил Литвинова в том, что его поведение продиктовано «не столько интересами политики СССР, сколько его личным уязвленным самолюбием»[1784].

26 октября Тухачевский — который не появлялся в германском посольстве после прихода Гитлера к власти, — посетил прием, устроенный в честь отбывающего на родину советника Фрица фон Твардовского. «Тухачевский держался необычайно откровенно и сердечно, — докладывал Твардовский. — Его реплики были полны величайшего уважения к германской армии, ее офицерскому корпусу и ее организационным возможностям, исходя из чего, он выразил уверенность в том, что новая армия Германского рейха будет полностью готова к войне уже в этом году или самое крайнее в следующем году». Твардовский не соглашался с этим мнением, но заместитель наркома обороны стоял на своем: «Если дело дойдет до войны между Германией и Советским Союзом, что стало бы ужасным несчастьем для обеих стран, Германии придется иметь дело уже не со старой Россией; Красная армия многому выучилась и проделала большую работу». Как отмечал Твардовский, Тухачевский заявил, что «если между Германией и Советским Союзом сохранятся те же дружественные политическое отношения, что и раньше, то они окажутся в состоянии навязать мир всему миру»[1785].

Кеке

Находясь в отпуске, Сталин снова страдал от