Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

на юг, в отпуск. Главным вместо себя он снова оставил Кагановича, хотя и ликвидировал должность де-факто второго секретаря, заменив ее многочисленными заместителями. Ближайшее окружение за несколько лет упрочилось: Молотов возглавлял правительство, Каганович отвечал за партию, Ворошилов — за вооруженные силы, Орджоникидзе — за тяжелую промышленность, Микоян — за торговлю. Каганович и Молотов неизбежно становились соперниками в борьбе за сталинское расположение и подчинявшихся им функционеров делили на «лазаричей» и «вячеславичей». Оба они были незаменимы для Сталина: Молотов был его главным доверенным лицом, Каганович — главным кризисным менеджером, и оба они по примеру Сталина взваливали на себя непомерную нагрузку[1738].

Перед закрытием конгресса (21 августа 1935 года) он формально «избрал» Димитрова в новый исполком Коминтерна, который, в свою очередь, «выбрал» его генеральным секретарем Коминтерна[1739]. На конгрессе присутствовала и американская делегация во главе с Эрлом Браудером, хотя госсекретарь США предупреждал советского посла, что какое-либо участие американцев в работе конгресса будет расценено как еще одно нарушение соглашения о дипломатическом признании[1740]. После прозвучавших на конгрессе хвастливых заявлений Браудера об успехах революционного движения в США под его руководством Буллит рекомендовал закрыть советское консульство в Сан-Франциско, ограничить выдачу виз и призвать президента Рузвельта объявить о допущенных советскими властями нарушениях договоренностей американскому народу[1741]. Президент предпочел выступить с письменным протестом, и 25 августа Буллит вручил Крестинскому ноту, составленную в решительных выражениях; Крестинский отказался принимать ее, но сообщил Сталину, Молотову, Ворошилову и Кагановичу, что нота угрожала разрывом отношений[1742].

Советские должностные лица возлагали вину на внутреннюю американскую политику; один из них предположил, что Буллит попытался сделать карьеру на улучшении отношений, но, когда этого ему не удалось, превратился в карьериста-антисоветчика[1743]. Сталин реагировал сдержанно[1744]. Он уже оставил надежду заключить с США какой-либо пакт против Японии. Переговоры о выплате долгов царского и временного правительств завершились провалом, и Москва осталась без долгосрочных кредитов на закупку американских товаров[1745]. Понятно, что советские власти отрицали какую-либо причастность к делам Коминтерна (несмотря на то что его конгресс проходил в Москве в государственном здании, а ТАСС выпускало его официальные бюллетени). Разгневанный Буллит вскоре отбыл на родину в отпуск[1746].

Приказы с юга

Диктатор покинул Москву почти на три месяца[1747]. Из Сочи он телеграфировал Кагановичу: «Светлана-хозяйка будет в Москве 27 августа. Она требует разрешения на скорый отъезд в Москву, чтобы проконтролировать своих секретарей»[1748]. О Василии он ничего не сказал. 30 августа в Москве скончался Анри Барбюс, заболевший пневмонией[1749]. Советские функционеры дискутировали о том, следует ли издавать его «Сталина» в русском переводе, но в итоге дали разрешение на его посмертное издание тиражом в 100 тысяч экземпляров[1750]. И весенняя посевная, и осенняя уборочная кампании были проведены более своевременно и эффективно, чем в прошлые годы, и урожай 1935 года оказался хорошим: 79 миллионов тонн. Государству было поставлено 23,9 миллиона тонн по сравнению с 19,7 миллиона тонн в предыдущем году[1751]. Сталину наконец удалось создать значительные стратегические запасы хлеба (9,4 миллиона тонн). «То, что происходит… с хлебозаготовками этого года — это совершенно небывалая ошеломляющая наша победа — победа Сталинизма», — ликовал Каганович в письме к уехавшему в отпуск Орджоникидзе (04.09). О Сталине он писал: «Он сейчас отдыхает, как будто, неплохо. Сейчас у него Клим [Ворошилов]. Он поехал по своим военным делам»[1752].

5 сентября 1935 года Каганович докладывал в Сочи, что в Москву вернулся Канделаки, сообщивший, что из займа в 200 миллионов марок было истрачено всего 25 миллионов из-за специфического характера советских заказов. «Дела идут у нас в Германии, по-видимому, не очень плохо, — писал в ответ Сталин. — Передайте от меня т. Канделаки привет и скажите, чтобы он настаивал на получении от немцев всего, что нужно нам по военному делу и красителям»[1753].

Сталин, узнав, что Орджоникидзе и Орахелашвили, находясь в отпуске, навестили Енукидзе и «дни и ночи» говорили с ним о политике, 7 сентября послал шифрованную телеграмму с требованием, чтобы Енукидзе отправили на какую-нибудь другую работу («в Ростове, в Харькове, Новосибирске или в другом месте, но не в Москве и не в Ленинграде»)[1754]. На следующий день Сталин написал Кагановичу о том, что Агранов прислал ему записку о «группе Енукидзе из „старых большевиков“ („старых пердунов“ — по выражению Ленина). Енукидзе — чуждый нам человек. Странно, что Серго и Орахелашвили продолжают вести дружбу с ним». По приказу Политбюро Енукидзе был немедленно переведен в Харьков, получив там должность начальника транспортной конторы[1755]. Между тем Ежов хвастливо писал диктатору по поводу расследования террористических заговоров против руководства, что «только за последние месяцы мне удалось их [органы НКВД] оперативно втянуть в эту работу, и это уже начинает давать свои результаты»[1756]. Однако заговору Ежова по раскрытию заговоров пришлось подождать: он был болен. «Вам надо поскорее уходить в отпуск — в один из курортов СССР или за границу, как хотите, или как скажут врачи, — приказал Сталин (10.09). — Как можно скорее в отпуск, если не хотите, чтобы я поднял большой шум»[1757],[1758].

Кремлевский врач доктор Левин в своем медицинском отчете (сентябрь 1935 года) указывал, что Сталин прошел курс лечебных ванн в Мацесте и получил совет поменьше курить. Похоже, что Сталин ощущал себя уязвимым во время медицинских осмотров. Он спросил одного из лечивших его врачей, Мирона Шнейдеровича, читает ли тот газеты, на что врач ответил, что он читает «Правду» и «Известия». Сталин якобы сказал ему: «Вы же умный человек, доктор, и должны понимать: в них нет ни слова правды». Это была типичная сталинская шутка: диктатор засмеялся, а затем вдруг спросил: «Доктор, скажите, только говорите правду… у вас временами появляется желание меня отравить?». Шнейдерович не знал, что ответить. Сталин сказал: «Я знаю, вы, доктор, человек робкий, слабый, никогда этого не сделаете, но у меня есть враги, которые способны это сделать»[1759].

И этот же самый явный параноик катался и гулял пешком по Сочи. «Почему уходите, товарищи? — сказал он, согласно воспоминаниям очевидца, группе советских отпускников, потрясенных встречей с ним. — Почему такие гордые, гнушаетесь нашего общества? Подойдите сюда. Откуда вы?». Они подошли к нему. «Ну, давайте знакомиться, — сказал Сталин. — Это товарищ Калинин, это жена товарища Молотова… а это я, Сталин». Он пожал им руки. Сталин подозвал своих телохранителей-фотографов, в