Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Риббентроп, выторговал для Германии право иметь подводный флот, численность которого достигала 45 % от числа британских подлодок, а со временем и достичь паритета, что указывало на истинные намерения Гитлера[1693]. Тот дал добро на уже запланированную постройку двух суперлинкоров — «Бисмарк» и «Тирпиц», оба они выходили за рамки ограничений, наложенных договором[1694]. За день до подписания Риббентроп был приглашен на ланч к влиятельному журналисту из The Times, которому он сообщил о своем желании, чтобы премьер-министр Стэнли Болдуин (в третий раз занявший эту должность) встретился с Гитлером и «выслушал идеи Гитлера о солидарности западных стран в противостоянии с большевизмом»[1695].

Французские связи

В качестве ответа нацизму группа французских интеллектуалов, присутствовавших на съезде советских писателей — Андре Мальро, Андре Жид, Луи Арагон, — решила провести Международный конгресс писателей в защиту культуры, который должен был открыться 21 июня 1935 года во вмещавшем три тысячи человек дворце Мютюалите в парижском Латинском квартале и продлиться пять дней. Организаторы разослали около 250 приглашений писателям из 38 стран, включая многих политических эмигрантов[1696]. Одним из первых прибыл Кольцов, чтобы помочь устроителям и тайно передать средства на проведение конгресса (20 тысяч рублей золотом). Трудами Эренбурга, Жида и Мальро приглашения на конгресс уже 19 июня получили Исаак Бабель (одно время живший в Париже) и Борис Пастернак (его стихотворения не были переведены, но сам он был хорошо известен). (Они прибыли с опозданием, в специально пошитых для них новых костюмах). Горький, ссылаясь на плохое здоровье, ответил отказом на настойчивые пожелания Сталина, чтобы он тоже присутствовал на конгрессе[1697]. Примерно за неделю до открытия конгресса Эренбурга — который приобрел печальную известность, осудив сюрреализм как «онанизм, педерастию… эксгибиционизм, даже скотоложество», — около одного из парижских кафе встретил Андре Бретон и дал ему пощечину. Эренбург вычеркнул Бретона из списка ораторов[1698].

С трибуны конгресса Мальро заявил, что «гуманизм, который мы хотим создать… находит выражение в линии мысли, протянувшейся от Вольтера к Марксу», а Жид сказал: «…могу глубоко чувствовать себя интернационалистом, не переставая глубоко чувствовать себя французом». Олдос Хаксли сетовал на «бесконечную коммунистическую демагогию», а Э. М. Форстер впоследствии писал, что ему пришлось «выслушивать, как имя Карла Маркса гремит снова и снова подобно умело заложенному заряду, после чего на тебя грудой камней обрушиваются аплодисменты»[1699].

Пока шел конгресс, левый французский писатель, драматург и музыковед Ромен Роллан (г. р. 1866) по приглашению Горького отправился в другую сторону — в Советский Союз. 28 июня, после немалого числа театральных спектаклей, киносеансов и банкетов, он был удостоен продолжительной аудиенции в «Уголке»[1700]. Худощавый, навязчивый, склонный к пуританству Роллан получил Нобелевскую премию по литературе «как дань уважения за высокий идеализм его литературного творчества и за сочувствие и любовь к истине, с которыми он описывает различные человеческие типажи». В своем главном шедевре, десятитомном цикле романов «Жан-Кристоф», Роллан описывал франко-германскую дружбу. Кроме того, он был издавна увлечен русской революцией и однажды заметил, что «этот строй покрыт кровью и грязью, подобно ребенку, только что появившемуся на свет из лона своей матери», однако, «несмотря на отвращение, несмотря на весь ужас жестоких преступлений, я подхожу к этому ребенку, я обнимаю новорожденного: он — надежда, жалкая надежда на будущее человечества. Он — ваш, невзирая на вас!»[1701].

Роллан сказал Сталину, что видит в нем воплощение «нового гуманизма»[1702]. Он отметил, что западные люди разделяют советский идеализм, но с трудом понимают некоторые известия в советской печати — как, например, сообщение о том, что с 7 апреля 1935 года уголовному наказанию подлежат дети начиная с 12-летнего возраста и что несовершеннолетним может быть вынесен смертный приговор. Выслушав 20-минутный монолог Роллана, Сталин попросил позволения ответить. «Мы должны были принять этот репрессивный закон, грозящий смертной казнью детям-преступникам… и особенно их подстрекателям, — сказал он. — На самом деле этот закон мы не применяем. Надеюсь, он и не будет применен. Естественно, публично мы этого признать не можем: потеряется нужный эффект, эффект устрашения»[1703]. Диктатор прибегнул к обычной для него лести («Я счастлив беседовать с величайшим в мире писателем»), но оставил впечатление человека, по-настоящему очарованного великим писателем, несмотря на то что пускал пыль в глаза Роллану[1704]. Сталин вызвал «кремлевского фотографа», чтобы запечатлеть встречу в пропагандистских целях. Однако он ответил отказом на все уговоры Роллана опубликовать запись беседы[1705].

30 июня Роллан, присутствовавший в качестве гостя на трибуне мавзолея на физкультурном параде с участием 127 тысяч человек, был ошеломлен размахом этого поклонения «императору» — включавшего и самолеты, писавшие на небе имя Сталина, — но вместе с тем и восхищен энергией юных сыновей и дочерей революционной эпохи. В его удивлении отражалось то, что перед прибытием в СССР он читал о советских неудачах. «Экономическое положение, судя по всему, хорошее, — писал он из Москвы во Францию своему другу, литературному критику. — За последний год условия жизни заметно улучшились. Этот грандиозный город, в котором сейчас насчитывается четыре миллиона жителей, — бурный поток жизни, здоровой, теплой, упорядоченной. В этой толпе сильных, подвижных, сытых людей мы с тобой показались бы пришельцами из страны голода»[1706].

На приеме в особняке Горького Роллан ужинал вместе со Сталиным и его ближайшим окружением. На этот раз Сталин предстал перед ним «в шутливом настроении»: он «тоже балагурит, его крестьянский юмор несколько грубоват, беспрестанно осыпая шутками то одного то другого, он смеется от всего сердца». Любезный диктатор, с которым Роллан встречался в «Уголке», обнаружил более грубую сторону своей натуры, но все равно не выходил за рамки самоконтроля. «Сталин ест и пьет основательно, но он умеет вовремя остановиться, — добавлял Роллан. — После разумного числа полных бокалов» — пили за всех без исключения — «Сталин неожиданно останавливается, отказывается от напитков и угощений… Он с наслаждением посасывает короткую деревянную трубку»[1707].

Расточительство

3–4 июля 1935 года польский министр иностранных дел Бек побывал с визитом в Берлине, где его принимал тет-а-тет Гитлер, воздавший должное гению Пилсудского, заявивший, что Польшу никогда не лишат выхода к Балтике, и долго вещавший о советской угрозе[1708]. 5 июля Сталин принял Канделаки, вернувшегося из Берлина с известием о том, что Шахт предложил новый громадный 10-летний заем на 1 млрд марок, решив, что советские поставки в счет долга помогут решить проблему нехватки сырья в Германии без чрезмерного напряжения резервов драгоценной валюты[1709].