Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

их полезными ископаемыми и портами) и в центре (Польский коридор, Чехословакия, Австрия). Далее, согласно сталинской правке, указывалось, что «для осуществления своих реваншистских и захватнических планов Германия будет иметь к лету этого года армию минимум 849 тысяч человек, то есть армию, большую на 40 процентов, чем Франция, и почти такую же по численности, как СССР (у СССР 940 тысяч человек, считая все роды войск). И это несмотря на то, что СССР имеет в 2½ раза больше населения и в десятки раз больше территории, чем Германия»[1637]. Немецкие дипломаты выступили в Москве с решительными протестами[1638].

Визит Идена в Москву завершился. «Правда» (01.04.1935) и лондонская The Times (01.04) опубликовали совместное коммюнике: «Как г. Иден, так и беседовавшие с ним т. т. Сталин, Молотов и Литвинов были того мнения, что в нынешнем международном положении более, чем когда-либо, необходимо продолжать усилия в направлении к созданию системы коллективной безопасности в Европе… в согласии с принципами Лиги Наций». В телеграммах в Лондон Иден сообщал, что Сталин выказал «поразительную осведомленность в международных делах и их понимание», что сталинский «круг симпатий представляется более широким, чем у г-на Литвинова», и что Сталин «демонстрировал полную бесстрастность, за исключением отдельных усмешек и остроумных реплик». Диктатор произвел на Идена впечатление «человека с ярко выраженными восточными чертами характера, непоколебимой уверенностью и самообладанием, чья любезность ни в коем случае не могла от нас скрыть неумолимую безжалостность»[1639]. Впоследствии Иден в своих мемуарах еще больше заострил эти впечатления: «Личность Сталина давала о себе знать без малейших усилий и рисовки. Он обладал естественными хорошими манерами, возможно, представлявшими собой грузинское наследие. Зная его как безжалостного человека, я все же воздавал должное его мыслительным способностям и даже ощущал к нему симпатию, причины которой так и не сумел вполне себе объяснить». Подводя итог, Иден пишет: «Я не знал людей, которые бы держались более уверенно во время разговора. Он редко повышал голос, умел слушать собеседника, чертя при этом на бумаге каракули»[1640].

9 апреля в Берлине советский торговый представитель Канделаки и президент Рейхсбанка Ялмар Шахт в конце концов подписали предложенное немцами кредитное соглашение, согласно которому СССР получал заем в 200 миллионов марок на пять лет под 2 % годовых. Сталин был прав: немцы, которым нужно было снабжать перевооружавшийся вермахт, пошли на уступки. СССР обязывался разместить новые заказы на немецких заводах, а также в течение полутора лет расплатиться по имеющимся заказам на немецкие промышленные товары и контрактам на фрахт немецких судов. Предполагалось, что СССР выплатит 100 миллионов марок в золоте и твердой валюте и еще 100 миллионов марок сырьем: нефтью, лесом, мехами, марганцевой рудой[1641]. А ведь Сталин сам призывал Идена не снабжать Гитлера. Сергей Бессонов, советник по торговле из посольства СССР в Берлине, носивший гитлеровские усики, сообщал в Москву: «Шахт еще раз подтвердил, обращаясь ко мне и к т. Канделаки, что его курс на сближение с СССР проводится им с ведома и одобрения Гитлера»[1642]. Лишь после этого французский кабинет высказался за подписание договора с СССР; Лаваль уведомил Потемкина и сделал на этот счет публичное заявление[1643].

Плацдармы

1 мая 1935 года по Красной площади мимо мавзолея прошли парадом 30 тысяч танкистов, артиллеристов, кавалеристов и пехотинцев, в то время как над головой в тщательно отрепетированном строю пролетело 800 боевых самолетов[1644]. На следующий день Ворошилов председательствовал на ежегодном банкете для избранных приглашенных в Большом кремлевском дворце[1645]. Он был построен при Николае I и с 1849 года в нем селились цари во время визитов в старую столицу. В структуру дворца частично вошли девять церквей, включая старейшее из существующих московских зданий — церковь Воскрешения Лазаря (1393), а также Грановитая палата (1491), которой пользовался Иван Грозный. Дворец, достигавший в высоту 150 футов (45 метров), имел два этажа, хотя снаружи казался трехэтажным (окна на верхнем этаже шли в два яруса). Главный вход дворца выводил к потрясающей лестнице, насчитывающей 66 ступеней, и гигантской настенной росписи Ильи Репина «Прием волостных старшин Александром III во дворе Петровского дворца» (1886), изображавшей дородного самодержца в парадной военной форме. На первом этаже размещались выходившие на передний фасад царские апартаменты (там жил Ворошилов). Верхний этаж занимали пять великолепных залов, названных в честь высших орденов империи: Георгиевский, Владимирский, Александровский, Андреевский и Екатерининский. После революции Андреевский и Александровский залы объединили в один, создав более обширное и не столь роскошное помещение для проведения партийных съездов. В отведенном для банкетов Георгиевском зале с его стенами из ослепительного белого мрамора, потолком на высоте в 50 футов (15 метров), 18 колоннами, украшенными аллегорическими изображениями военных побед Российской империи, и сотнями мраморных досок с именами героев войн, было устроено возвышение[1646].

Здесь могло разместиться не более одного из каждых пятнадцати участников парада, но приглашенных ожидало такое событие, которого им было не забыть до конца жизни. За столами в Георгиевском зале усаживалось около 800 человек, а остальным доставались места в смежных крыльях (вместимостью примерно в 400 человек) и в соединявшем их восьмиугольном Владимирском зале, отделанном розовым мрамором. Места указывались заранее, причем самыми престижными были те, которые находились рядом со столом Сталина, известным как Президиум: Молотов занимал за ним место № 2, а Ворошилов — место № 3. На столах, за каждым из которых помещалось по 20–30 человек, громоздились икра, рыба, дичь, свежие овощи и фрукты, хотя эти яства могли показаться лишь необязательным дополнением к самым изысканным водкам, коньякам, винам и крымскому шампанскому. За каждым столом сидели один-два агента НКВД в штатском (они не пили, и это обстоятельство, бросавшееся в глаза, позволяло их легко опознать), которые внимательно прислушивались к разговорам, но в зале хватало актрис и других услад для глаз, чтобы забыть об этом неприятном и пугающем соседстве. Эти проходившие как по маслу банкеты освещались в виде лаконичных заметок в «Правде»[1647]. Имперская роскошь — гигантские камины и зеркала, канделябры, старинная мебель, паркетные полы, отполированные до алмазного блеска, — казалась неуместной в рабоче-крестьянском государстве[1648]. Но Сталина это как будто бы совершенно не смущало.

Как сообщал в «Известиях» Н. Б. (понятно, что это был Николай Бухарин), при появлении Сталина поднялись «рукоплескания, которые нарастают, как буря, покрывают все, переходят в ураган, в гром, в бушующую стихию радости и восторга». Во время бесконечных тостов Сталин понемногу пил красное вино, держа под рукой