Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

благодаря своему пролетарскому происхождению и тому, что какое-то время работал ночным сторожем? Таинственный второй убийца, которого не видел никто из свидетелей и который ускользнул из Смольного, несмотря на то что сразу после выстрелов были перекрыты все выходы? Не имеется абсолютно никаких доказательств того, что Кирова убил Сталин (несмотря на работу нескольких комиссий, созданных при Хрущеве с целью дискредитировать диктатора). В то же время существует множество доказательств, зафиксированных непосредственно перед покушением и сразу после него, что убийцей был Николаев, которому удалось совершить задуманное благодаря своей решимости и небрежно поставленной в НКВД охране вождей, ответственность за что в конечном счете нес сам Киров[1589]. У Николаева имелись и мотив, и возможность[1590]. Он кипел от возмущения и черпал решимость из истории революционеров-террористов и советских идеалов пролетарского государства и социальной справедливости. Он несколько раз пытался убить Кирова, что никак ему не удавалось, и в конце концов сочетание планов и удачи открыло перед ним возможность выполнить свое желание — отомстить и войти в историю.

В то время как отчаяние порождало в Николаеве чувство высокого предназначения, сталинский режим превратил убийство Кирова в событие эпохального масштаба. Большинство людей в Ленинграде и по всей стране, живших в коммунальных квартирах, бараках и мазанках, одолевали материальные трудности. Аппаратчики сетовали, что дискуссии об убийстве Кирова, которые им было приказано контролировать, были заслонены грядущей отменой хлебных карточек, угрожавшей ростом цен[1591]. Ликвидация карточной системы вызывала серьезное беспокойство и возмущение[1592]. В то же время множились теории заговора: пропуск в Смольный Николаев получил от Медведя; убийство заказал Чудов, чтобы занять место Кирова; в здание проникли иностранные агенты; за убийством стоит Сталин (этот слух с течением времени обретал все большую популярность). Осведомители советской тайной полиции спешили сообщить о подобных слухах или сами сочиняли их. В Ленинграде говорили: «Мне нравятся такие храбрецы, как Николаев, который пошел на верную смерть»; «Судя по всему, на Руси не перевелись еще Желябовы — борьба за свободу продолжается»; «Убийца хотел добра для людей, потому-то он и убил Кирова». В шахтерском Донбассе: «Убит Киров, но этого мало, надо было убить и Сталина»[1593].

Спекуляции на тему о том, что Киров, популярный провинциальный партийный лидер, являлся серьезным политическим соперником Сталина, лишены оснований[1594]. Аналогичным образом ходившие в верхах режима слухи о том, будто бы подчиненное Ягоде НКВД «сопротивлялось» тому, в каком направлении шло расследование, по большей части были домыслами. Ягоде ничего не стоило возложить вину на Зиновьева и зиновьевцев, и в любом случае Сталин не сразу пришел к этому сценарию. Диктатор требовал чрезмерного воздаяния за убийство, полагаясь в этом отношении не только на сверхуслужливых Ежова, Агранова и Заковского, но и на Ягоду. В первую же ночь, позвонив из кабинета Сталина, Ягода предложил искать иностранный след, что являлось хрестоматийной сталинистской практикой[1595]. Именно Сталин принял решение не расследовать визиты и телефонные звонки Николаева в немецкое и латвийское консульства. Более того, фабрикация дел усугубляла профессиональную деградацию советской тайной полиции, что бесило Сталина и из-за чего он немногим ранее заменил ОГПУ на НКВД. Кроме того, фабрикация дел наносила ущерб международной репутации СССР, к чему Сталин стал более чувствительным. И в то же время было бы неверно утверждать, что Сталин «воспользовался» убийством Кирова. Ему не требовалось подобных предлогов, чтобы выполнять задуманное. Он требовал сурово отомстить «врагам» и не допустить повторения подобных покушений из-за ярости и охватившего его чувства утраты.

Подтвердилась одна из главных сталинских идефикс: НКВД все проспал. В городе, где было полным-полно иностранцев и предполагаемых иностранных агентов, где проживали бесчисленные «бывшие» и прочие мнимые классовые враги, где даже большая часть простого люда была недовольна жертвами, понесенными ради строительства социализма, в местном секретно-оперативном отделе имелся только короткий и жалкий список потенциальных террористов, а служба охраны не была ознакомлена даже с этим списком[1596]. Подтвердилась и параллельная мания Сталина: враг-террорист с партийным билетом, воспользовавшись своими связями с членами партии, с легкостью обманул охрану и убил одного из руководителей страны[1597]. Вообще говоря, Николаев на какое-то время был изгнан из партии, однако это лишь сделало его более опасным, как и предупреждал Сталин («классовая борьба» обострялась). Однако Сталин предпочел избрать другую цель для расследования и процессов. Осуществленный Николаевым акт индивидуального террора — выросший из его оскорбленного чувства пролетарского могущества и коммунистической справедливости — с подачи Сталина был превращен в миф о том, что за этим убийством каким-то образом стояли совершенно бессильные Зиновьев и Каменев. После этого Сталин оставался недоволен тем, что их осудили всего лишь за создание «моральной атмосферы», способствующей терроризму, поскольку это недотягивало до осуждения его старых критиков за непосредственную подготовку террористических актов или прямые связи с его архиврагом Троцким, который был недостижим, находясь в изгнании за границей[1598].

Сталин становился все более одиноким. Помимо того что умерли обе его жены, он лишился и своего лучшего друга. Отныне он один ходил в парную баню. Отношения с Орджоникидзе становились все более натянутыми, и в то же время отчасти вследствие интриг Берии остывали симпатии Сталина к Лакобе. Новые помощники Сталина — Андреев, Ежов и Жданов — были его подручными, а не товарищами, притом что у него не было особой дружбы ни с невежественным Кагановичем, ни с чопорным Молотовым. Однако у Сталина имелось Советское государство, которое при его участии превращалось в крупную военную державу[1599]. И все же, несмотря на вступление в Лигу Наций, Советский Союз тоже был в значительной степени одинок. При этом милитаризованное государство и его правитель ощущали все большую угрозу со стороны далекого врага, подобных которому Сталин никогда не встречал в своей партии, — Адольфа Гитлера.

Глава 5. Великая держава

Об этом говорят в советских учреждениях, заводских курилках, студенческих общежитиях и пригородных поездах. Самое распространенное настроение — чувство национальной гордости. Россия снова стала великой державой, дружить с которой желают даже такие сильные страны, как Франция… Чиновники-обыватели из советских учреждений, годами молчавшие, теперь уверенно говорят о национальном патриотизме, об исторической миссии России, о возрождении франко-российского союза.

«Социалистический вестник», май 1935 года[1600]

Как перед Францией и Англией на западе, так и перед Советским Союзом на востоке встала проблема в лице Гитлера. Все державы постепенно вступали в противостояние с вождем нацистов, чей напыщенный шедевр Mein Kampf («Моя борьба»