Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

удавалось переломить ситуацию. 28 февраля Сталин провел еще один однодневный пленум ЦК, чтобы утвердить назначение Андреева. Должность Кагановича как главы московского партийного комитета досталась Хрущеву. Ежов был поставлен присматривать за партийными кадрами и местными партийными организациями и был освобожден от обязанностей по надзору за промышленностью и работы в оргбюро (эти должности отошли к Андрееву). Кроме того, Ежов стал председателем партийной Контрольной комиссии вместо своего наставника Кагановича[1520]. Одним словом, протеже Кагановича в аппарате превратились в протеже Сталина, а на смену влиятельной должности де-факто второго секретаря, которую сначала занимал Молотов, а затем Каганович, пришла тройка молодых заместителей-аппаратчиков — Ежов, Жданов и Андреев, из них Сталин до 1917 года знал только Андреева[1521]. Теперь чаще всего на обеды и ужины в кремлевскую квартиру к Сталину приходили Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян и Андреев[1522]. Однако Ежевичка проводил все больше и больше времени в кабинете у Сталина.

Будет о чем рассказать

Книга Анри Барбюса «Сталин. Человек, через которого раскрывается новый мир» вышла на французском в феврале 1935 года. Француз Барбюс был единственным из зарубежных интеллектуалов, встречавшимся со Сталиным в разное время (в 1927, 1932, 1933, 1934 годах), причем и в его кабинете, и у него на квартире[1523]. Рукопись его книги была передана на рассмотрение советскому функционеру Стецкому, перед которым предстала дилемма: Барбюс не только упоминал Троцкого, но и изображал его мыслителем, отнюдь не стремясь сделать мыслителя из Сталина[1524]. Стараясь не оттолкнуть Барбюса, Стецкий посредством сложных маневров добился от него изменений в рукописи. В окончательном варианте книги Сталин назывался человеком «с головою ученого, с лицом рабочего, в одежде простого солдата» и предлагалась удачная формулировка: «Сталин — это Ленин сегодня». Барбюс объявлял культ Сталина, вызывавший столько злословия в Западной Европе, естественным явлением, идущим из народных глубин («Если Сталин верит в массы, то и массы верят в него»), и очеловечивал диктатора. «Не то чтобы взгляд [Сталина] был немного насмешлив, но глаза постоянно прищурены — так описывал его Барбюс. — Он смеется, как ребенок»; «Кто смеется, как ребенок, тот любит детей»[1525].

Барбюс давал четкое представление о своих мотивациях, написав, что «все государства, кроме одного, идут через фашизм к разорению». Но советские реалии он представлял себе очень смутно.

Между тем ситуация с колхозами стабилизировалась и урожаи выросли — отчасти благодаря запоздалой механизации, отчасти благоприятной погоде, а также благодаря уступкам крестьянам со стороны режима: колхозникам было разрешено иметь «приусадебные участки» и содержать коров, свиней, овец и кур (но только не лошадей, что оставалось источником раздражения). С 11 по 17 февраля 1935 года в Большом Кремлевском дворце проходил Второй всесоюзный съезд колхозников-ударников с участием 1433 делегатов, большинство из которых не были членами партии. На трибуну съезда поднимались полеводы, пастухи и трактористы[1526]. Мария Демченко из колхоза «Коминтерн» в Киевской области взяла обязательство собрать с одного гектара 500 центнеров сахарной свеклы («Мы должны завалить страну сахаром»), после ее выступления власти инициировали движение пятисотников (в ее колхозе в среднем с гектара собиралось 245 центнеров свеклы). Сталин не выступал на съезде с формальной речью, но являлся на съезд в течение всех семи дней его работы. «Иосиф Виссарионович Сталин, — говорила Демченко делегатам, — с нами смеется, с нами говорит, делится с нами своими мыслями, как нам в колхозе работается, как нам лучше жить»[1527]. Казахского тракториста Бекена Танкина, бывшего кочевника, неважно изъяснявшегося по-русски, выбрали председателем одного из девяти заседаний, и он очень изумился, когда делегаты вдруг закричали: «Ура!» Овация никак не прекращалась. Наконец, кто-то подошел к нему сзади и заставил его обернуться: в президиум съезда входил Сталин. Диктатор, улыбнувшись, указал Танкину на кнопку звонка на столе, чтобы тот ее нажатием навел в зале тишину. «Когда я вернусь в свой колхоз, — сказал про себя Танкин, — мне будет о чем рассказать»[1528].

Делегаты «выбрали» комиссию из 170 человек для обсуждения нового колхозного устава, проект которого был составлен сельскохозяйственным отделом ЦК[1529]. 16 февраля на заседании этой комиссии Сталин разобрал проект устава пункт за пунктом, высокопарно заявив, что члены комиссии не принимают во внимание интересы колхозников. Вместо рекомендации выдавать в качестве приусадебных участков по 0,10–0,12 гектара земли он предложил 0,25–0,5 гектара, а в некоторых районах и до 1 гектара — в зависимости от местных условий, — а также высказался за то, чтобы колхозникам было разрешено иметь до одной коровы и двух телят, одной свиньи и ее потомства, до десяти овец и коз, в неограниченном количестве кур и до двадцати ульев. «Товарищ Сталин, — возразил Калинин, — не хватит у нас земли». Ворошилов заметил, что таких, кому достанется 0,5 гектара, в любом случае будет меньшинство. Сталин не согласился с ним: «Страна наша большая, условия самые разные»[1530]. Кроме того, он рекомендовал установить двухмесячный декретный отпуск (с сохранением половины от среднего оклада), что было признанием непомерно большой роли, которую играли такие амбициозные женщины, как Демченко[1531]. Окончательный вариант примерного устава, утвержденный 17 февраля, предусматривал отпуска, возможность иметь личный скот и наделение колхозников личными наделами такого размера, который предлагал Сталин, и печать не преминула донести до сельских тружеников, кому они обязаны такой показной щедростью[1532]. На самом деле Сталин презирал приусадебные наделы, и его режим старался ограничивать их размер[1533].

Один тогдашний наблюдатель из эмигрантов называл уступки 1935 года, касавшиеся величины личных наделов, «колхозным нэпом», но все равно писал, что колхозная система — тот же ГУЛАГ, только крупнее[1534]. Государство держало в своих руках торговлю хлебом, устанавливая очень большие задания по хлебозаготовкам и низкие государственные цены, платя колхозникам ничтожно мало, причем преимущественно натурой, и заставляя их работать бригадами, тем самым низводя крестьянина до рабочего, что способствовало иждивенчеству и лени[1535]. Кроме того, колхозники выполняли неоплачиваемые государственные повинности по строительству дорог, заготовке древесины и перевозке грузов, а также (в отличие от городских рабочих) должны были сдавать со своих приусадебных наделов определенное количество мяса, молока и яиц, даже если не держали никакого скота и птицы. Тем не менее после всех эксцессов раскулачивания новый устав с запозданием разрешал принимать в колхозы бывших кулаков, хотя в теории только «со строгой проверкой, чтобы под видом исправившихся не пролезли волки в овечьей шкуре»[1536]. В советскую деревню вернулось социальное расслоение, но теперь богатство и бедность зависели от положения