Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

— это выразительное название предложил издатель) был переиздан после назначения Гитлера канцлером[1601]. Эта надиктованная в тюрьме автобиография, впервые изданная в 1925–1926 годах, вышла в английском переводе только в 1933 году, и то в сокращенном варианте, без «оскорбительных» фрагментов; единственный экземпляр полного текста книги находился в распоряжении британского министерства иностранных дел (да и то он какое-то время числился утерянным). Французский перевод наконец появился только в 1934 году (мало кто из французских политиков читал по-немецки)[1602]. Русский перевод был издан только в 1935 году, и то лишь шанхайскими эмигрантами[1603]. Сотрудники советского наркомата иностранных дел, среди которых было много евреев, могли прочесть оригинальный немецкий текст со всеми его рефренами о «Drang nach Osten» и «жидобольшевизме»[1604]. Тем не менее никто не понимал, как относиться ко всем этим бредням с точки зрения политики. Призывы Гитлера к перевооружению могли восприниматься как проявления обыкновенного германского национализма. Его радикальный антисемитизм мог быть истолкован в том же духе, что и слова кайзера Вильгельма II, возлагавшего на евреев виду на Первую мировую войну[1605]. Даже экспансионистские идеи фюрера о «жизненном пространстве» с известной натяжкой можно было назвать пусть эмоциональной, но понятной реакцией на тот факт, что за пределами «единой» Германии Бисмарка осталось огромное количество германоязычных людей.

Если Гитлер на национальном уровне эксплуатировал политику спасения страны, а на международном уровне — политику национального самоопределения, то Сталин во внутренней политике разыгрывал карту осажденной страны и антикапиталистической мобилизации, а во внешней политике — карту антиимпериализма. Но он оценивал нацистский режим ничуть не более точно, чем его партнеры из Англии и Франции. В январе — марте 1935 года в газете «Красная звезда» была напечатана серия статей о трениях, якобы существовавших между Гитлером и его нацистским окружением, с одной стороны, и германскими военными — с другой. Утверждалось, что германская армия желает «восстановить прежние отношения с Россией», а немецкий генералитет «предвидит в первую очередь военное столкновение с Францией»[1606]. Наряду с этой провокацией — или это были фантазии? — советские военные планы для западного театра по-прежнему исходили из предположений о том, что главным противником будет Польша, что к ней, возможно, присоединится Румыния, но что Германия, претендующая на ряд польских земель, будет по крайней мере косвенно помогать Советскому Союзу, создавая угрозу польскому тылу. Впрочем, от советской разведки поступил доклад об усилившихся слухах о франко-немецком сближении, которое могло повлечь за собой создание более крупного блока с участием Польши — о чем якобы мечтал Пилсудский — и даже, может быть, Финляндии, Венгрии, Румынии и Италии[1607]. На самом деле Польша вовсе не собиралась приносить свою драгоценную независимость в жертву победителю в советско-германском столкновении, продолжая политику нейтралитета по отношению к обоим своим громадным соседям, наряду с заключением сепаратных союзов с Францией и Румынией — короче говоря, взяла на вооружение билатерализм, а не мультилатерализм[1608]. Эта истина вызывала у англичан понимание, у французов сожаление, у Гитлера радость, но Сталин ее так и не признал.

И все-таки в ходе двух необычайно продолжительных совещаний с военными в «Уголке» (28 февраля и 8 марта) Сталин наконец осознал реальность[1609]. Режим принял решение быть более решительным в отношении Японии и признал, что Германия может начать войну с Советским Союзом не при наличии благоприятной возможности, когда первый ход сделает Япония, а по собственной инициативе[1610]. В первую очередь это отразилось в том, что на смену военному плану «ПР» («Польша — Румыния») пришел новый план «ГП» («Германия — Польша»), согласно которому Польша, как и Румыния, оставались врагами, но только второстепенными: на первое место вышла нацистская Германия[1611]. Советская дипломатия, делавшая ставку на подрыв европейской солидарности и отказ от участия в союзах, реагировала еще медленнее. Членство в Лиге Наций мало что дало СССР, а переговоры по созданию региональной системы безопасности, известной как «Восточный пакт», по сути зашли в полный тупик, однако Политбюро снова и снова инструктировало советского посла в Париже Владимира Потемкина «не забегать вперед и не создавать тем самым иллюзии о том, что будто бы мы больше нуждаемся в пакте [речь идет о двустороннем франко-советском союзе], чем французы. Мы не так слабы, как предполагают некоторые»[1612]. Тем не менее к весне 1935 года советское внешнеполитическое ведомство стало более серьезно задумываться о защите страны от нацистской Германии[1613]. Сталин и одобрял этот поворот, и тормозил его, не желая отказываться от налаживания более тесных экономических, а в конечном счете и политических связей с Берлином. И в то же время его целью было добиться от мира признания того, что возглавляемая им страна вновь стала великой державой.

Проблема Гитлера

Британские должностные лица опасались того, что гонка вооружений помешает неуверенному экономическому восстановлению страны и что новая война не поможет решить германский вопрос, так же как его не решила Первая мировая война. Гитлер пригласил в Берлин министра иностранных дел сэра Джона Саймона, а также лорда-хранителя малой государственной печати Энтони Идена. 7 марта 1935 года, за три дня до намеченного визита, в Лондоне был опубликован программный документ с призывом к увеличению военных расходов на жалкие 11 миллионов фунтов, что обосновывалось указанием на воинственность Германии и ее перевооружение. Гитлер срочно «простудился», и визит был отложен («Правителей Англии нужно приучить к тому, чтобы они говорили с нами на равных»)[1614]. 9 марта Геринг вызвал к себе иностранных военных атташе и объявил о существовании германских ВВС, запрещенных Версальским договором. 15 марта во французском Национальном собрании обсуждался вопрос об удвоении срока армейской службы с одного до двух лет. Используя это как предлог, Гитлер на следующий день пошел на еще большее нарушение Версальского договора, объявив о восстановлении призыва в рейхсвер — переименованный в вермахт — и об утроении его численности до 300 тысяч человек, причем впоследствии она должна была вырасти до 550 тысяч (люди сведущие предсказывали цифру в 3 миллиона). «Правда» уделяла много места этим шагам нацистской Германии[1615]. 17 марта представители Франции, Англии, Италии и СССР обсудили вопрос о том, чтобы выступить в Лиге Наций с «протестом» против действий Гитлера, но Англия и Франция их не поддержали[1616]. В тот же день, который отмечался в Германии как День поминовения павших, Гитлер устроил торжества по случаю возрождения германской армии в Берлинской государственной опере, а затем провел перед ликующими