Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

(выдача разрешения) не влек за собой никаких выгод; безопаснее всего было запрещать, после чего начинались бесконечные подачи прошений, возня с бумагами и проволочки, пока кто-нибудь, достаточно авторитетный и уверенный в своем положении, не выдавал разрешения, кладя конец волоките[1868].

Щербаков признавался Сталину, что после пятнадцати месяцев работы секретарем Союза писателей его по-прежнему критиковали за то, что он не вполне вошел в курс дела[1869]. Однако осаждаемый со всех сторон Сталин пытался оставить за собой контроль только за самыми видными деятелями культуры. В конце концов по его инициативе Политбюро одобрило создание подчинявшегося не партийному аппарату, а Совнаркому Всесоюзного комитета по делам искусств, председателем которого был назначен Платон Лебедев, известный как Керженцев (г. р. 1881). Этот сын врача-депутата царской Думы, учившийся в гимназии, а затем в Московском университете, много писал на самые разные темы — от только становившейся научной организации труда до Парижской коммуны, — и был опытным функционером, до этого руководившим советским радио[1870].

Керженцев пришел на новую должность как раз в тот момент, когда в музыке разразилась буря. За весь предыдущий год были выпущены всего три долгоиграющие записи советской музыки, причем одной из них была запись симфонической музыки — а именно, музыки Дмитрия Шостаковича (г. р. 1906) к «Гамлету». Что же касается оперы, Щербаков писал Сталину, Андрееву и Жданову (11.01.1936), что Ленинградский Малый оперный театр — «по существу, единственный театр, который упорно и систематически разрабатывает чрезвычайно важную проблему советского театра — создание современного музыкального спектакля». Он упоминал «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича, «Тихий Дон» Ивана Дзержинского (г. р. 1909) и две работы Валерия Желобинского (г. р. 1913). Щербаков предложил переименовать Малый оперный театр в Государственный новый академический оперный театр, представить его артистов к государственным наградам и поднять им оклады до уровня Кировского балета. Сталин переслал письмо Щербакова Керженцеву[1871]. Предложение о переименовании театра не было принято, но его амбициозный дирижер Самуил Самосуд получил звание народного артиста РСФСР и разрешение показать достижения своего театра на фестивале в Москве. В день открытия фестиваля многие представители московской творческой интеллигенции явились на оперу «Тихий Дон» по роману Шолохова. Эта опера — патриотическое прославление непоколебимого духа донских казаков и их готовности защищать родину — благодаря своей лиричной и доступной для восприятия музыке пришлась по вкусу зрителям. Когда закончился последний акт, Сталин перегнулся через барьер императорской ложи, показавшись аудитории, и разразился демонстративными аплодисментами.

После этого Сталин вызвал в свою ложу Самосуда, и они проговорили два часа; ТАСС дал об этом сообщение, известив о зарождении советского оперного репертуара. 17 января 1936 года Сталин приказал директору Большого театра тоже поставить «Тихий Дон», и директор решил осуществить постановку всего репертуара Самосуда, задействовав в качестве главного танцора Федора Лопухова (он уже танцевал в ленинградских постановках). Первой в Большом театре была сыграна «Леди Макбет» Шостаковича, которую было проще поставить, чем две другие оперы. 26 января на ней побывали Сталин и его окружение. В отличие от «Тихого Дона», музыка Шостаковича с ее диссонансами и сверхнатуралистическим изображением насилия и убийств подрывала оперные условности. Сталин ушел еще до финального занавеса. Это дало Керженцеву шанс укрепить свой авторитет в качестве главы нового комитета за счет уже заявивших о себе функционеров от культуры — в первую очередь Щербакова. В «Правде» (28.01) был опубликован анонимный донос «Сумбур вместо музыки». (Его автором, вопреки слухам, скорее всего был Керженцев, а не сам Сталин)[1872]. Совсем незадолго до этого «Правда» всячески расхваливала ту же самую оперу. Несмотря на то что первым постановщиком оперы Шостаковича был Самосуд, диктатор видел ее в постановке Большого театра. Сразу же после этого Сталин назначил Самосуда фактически художественным руководителем Большого театра[1873].

Шумяцкий, по-прежнему возглавлявший советское кино (и ставший вторым заместителем Керженцева), узнал, что Сталин рассматривал статью в «Правде» как «программную», содержащую запрос не на «ребусы и загадки», а на музыку, доступную массам, наподобие «реалистической музыки» великих советских фильмов, особенно «Веселых ребят», в которых «все песни хороши, простые, мелодичные»[1874]. «Сигнал» был получен. («Вы что, газет не читаете?» — крикнул кто-то из аудитории на заседании Московского союза художников, ссылаясь на обличительную статью в «Правде»[1875].) Шостакович добился аудиенции у Керженцева (7 февраля) и признал правоту «большей части» критики. Керженцев посоветовал композитору поездить по деревням и ознакомиться с народной музыкой России, Украины, Белоруссии и Грузии, как когда-то сделал Римский-Корсаков. Шостакович обещал последовать его совету, отметив, что композиторы хотели бы встретиться со Сталиным[1876]. В печати началась яростная кампания против «формалистов», метившая не только в Шостаковича, но и в Эйзенштейна и театрального режиссера Всеволода Мейерхольда, лидеров авангарда 1920-х. Вскоре Керженцев инициировал изъятие авангардистских произведений из музеев[1877].

У Булгакова готовились к постановке две пьесы: в Московском художественном театре — «Мольер» (изначально называвшаяся «Кабала святош»), премьера которой была назначена на 15 февраля 1936 года, и «Иван Васильевич», в которую он вносил последние исправления для Театра сатиры. Премьера «Мольера» прошла при полном аншлаге и вызвала неистовые аплодисменты[1878]. Закулисно Керженцев указывал Сталину и Молотову, что Булгаков писал «Мольера» в те дни, когда большинство его произведений было запрещено, и что, описывая злоключения сочинителя в царствование Короля-Солнце (Людовика XIV), он намеревался передать, что испытывает драматург, чья идеология «идет вразрез с политическим строем, пьесы которого запрещают». Он признавал высокие достоинства пьесы, которая «искусно в пышном пустоцвете подносит ядовитые капли», и рекомендовал уничтожить ее убийственными рецензиями[1879]. Такой убийственной рецензией как раз разразилась «Правда» («Внешний блеск и фальшивое содержание»)[1880]. «Мольера» сняли после семи успешных представлений. «Иван Васильевич» — комедия, высмеивающая Ивана Грозного — так и не была поставлена, но этот новый удар, с учетом взглядов Сталина, пожалуй, обернулся для писателя к лучшему[1881]. 19 февраля, проведя месяц на своей новой должности, Керженцев обратился к Сталину и Молотову с предложением объявить конкурс на пьесу и киносценарий о 1917 годе с тем, чтобы «Показать роль Ленина и Сталина в подготовке и проведении Октябрьской революции». Сталин вычеркнул свое имя карандашом[1882].

Американское зеркало

Быть великой державой означало глядеться в американское зеркало. Шумяцкий выдвинул идею построить советский Голливуд. Вследствие крайней нехватки производственных мощностей советские кинофильмы выпускались очень маленьким тиражом — как правило, менее 40 копий на всю страну, — и Шумяцкий хотел создать киноиндустрию, способную выпускать отечественную качественную кинопленку, кинокамеры, кинопроекторы,