Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

читателей делали гражданскую войну в Испании близкой для них и показывали ее в том свете, которому отдавал предпочтение Сталин: как борьбу не только с фашизмом как таковым, но и с троцкизмом — более того, как борьбу с гипотетическим сговором троцкизма и фашизма[2133].

Существовал ли в Испании троцкизм? Испанское правительство Народного фронта состояло из представителей испанских республиканских партий, которых поддерживали Испанская социалистическая рабочая партия, Объединенная социалистическая партия Каталонии (единая лишь номинально), Синдикалистская партия и различные анархистские формирования (по крайней мере, первоначально), баскские сепаратисты, Испанская коммунистическая партия и Рабочая партия марксистского единства (ПОУМ). В последнюю, созданную в 1935 году, входили порвавшие со своей партией левые коммунисты и инакомыслящие марксисты-ленинцы, требовавшие немедленного установления в Испании диктатуры пролетариата, в этом отношении занимая точно ту же позицию, что и Троцкий. Ведущий теоретик ПОУМ Андреу Нин провел девять лет в Москве как генеральный секретарь Красного интернационала профсоюзов (Профинтерна) и блокировался с левой оппозицией Троцкого. Затем Нин порвал с Москвой, поссорившись и со ссыльным Троцким. Весной 1936 года Троцкий поставил перед своими сторонниками задачу разоблачить «полное убожество руководства „Рабочей партии марксистского единства“ и в первую очередь бывших „Левых коммунистов“… в глазах всех передовых рабочих»[2134]. 10 августа 1936 года Виктор Серж — интеллектуал, отпущенный Сталиным в заграничное изгнание, сейчас трудившийся над переводом «Преданной революции» Троцкого на французский, — заклинал Троцкого взять обратно его суровые слова в адрес ПОУМ, с тем чтобы «лишить бюрократию малейшей возможности на сталинский манер превратить революцию в тюрьму для рабочих». Однако Троцкий по-прежнему осуждал ПОУМ за то, что та якобы никак не может выбрать между поддержкой «буржуазно»-демократического этапа испанской революции и Четвертого интернационала Троцкого (т. е. полноценной антикапиталистической революции)[2135].

Умело написанные репортажи Кольцова с их троцкистской интерпретацией событий в Испании отлично дополняли избыточное освещение показательного процесса над троцкистами и проходившие по всему СССР организованные властями митинги, вместе с ними нагнетая антитроцкистскую истерию. Согласно мировоззрению Сталина, одна лишь давняя связь Нина с Троцким превращала ПОУМ в «троцкистскую» партию. К тому же независимая ПОУМ критиковала сталинскую линию, в то же время претендуя на звание марксистской. Более того, некоторые члены ПОУМ открыто восхищались Троцким, а некоторые из ее функционеров ставили вопрос о его приглашении на жительство в Барселону. Порой сфабрикованные кошмары становятся реальностью. Пугало Троцкого давно служило для Сталина одним из главных инструментов утверждения своей диктаторской власти; сейчас же ему внезапно пришлось беспокоиться о победе антисталинских левых сил — в его глазах являвшихся троцкистами — в конкретной стране. «Реальным источником страхов для Сталина был Троцкий и все, что он воплощал в себе», — полагал американский дипломат Джордж Кеннан[2136]. Он говорил вообще, не в связи конкретно с Испанией, но Испания стала средоточием этих страхов.

«Привет. И. Сталин»

Публичные признания бывших соратников Ленина в чудовищных государственных преступлениях и яростная всеохватная пропаганда на тему скрытых врагов революционизировали политическую атмосферу. Белоэмигрантская пресса восторгалась расстрелами: «Шестнадцать — это мало! Давайте нам еще сорок, давайте сотни, давайте тысячи!» Александр Керенский, проживавший в изгнании в США, не видел ничего удивительного в том, что Троцкого обвиняли в сотрудничестве с гестапо: в конце концов, разве Ленин и Троцкий не были германскими агентами в 1917 году?[2137] Лев Седов, подробно разбирая процесс, назвал «первым террористом» Ленина: ведь в своем «Завещании» он требовал «удалить Сталина». В свою очередь Сталин в письме Кагановичу и Молотову (6.09) сердился на то, что «Правда», освещая процесс, не дала «ни одной статьи, марксистски объясняющей» его: «Она все свела к личному моменту, к тому, что есть люди злые, желающие захватить власть, и люди добрые, стоящие у власти… Надо было сказать в статьях, что борьба против Сталина, Ворошилова, Молотова… и других есть борьба против Советов, борьба против коллективизации, против индустриализации, борьба, стало быть, за восстановление капитализма… Надо было, наконец, сказать, что падение этих мерзавцев до положения белогвардейцев и фашистов логически вытекает из их грехопадения, как оппозиционеров, в прошлом»[2138].

«Правда» (4.09.1936) злорадно писала о «микроскопическом» числе «троцкистов» и о сокрушительном ударе, нанесенном «оппозиции». Однако Ежов в письме в Сочи (9.09) с подробностями о самоубийстве Томского утверждал: «Несомненно, что троцкисты в армии имеют еще кое-какие неразоблаченные кадры», добавляя, что троцкистские «связи» в тайной полиции до сих пор не стали предметом должного расследования[2139].

Бухарин писал Ворошилову: «Что расстреляли собак — страшно рад…»[2140]. 10 сентября 1936 года «Правда» неожиданно объявила, что прокуратура сняла с Бухарина, как и с Рыкова, все обвинения в связях с террористами[2141]. Однако спустя четыре дня Каганович, докладывая в Сочи о результатах «допросов» Бухарина, Рыкова и Сокольникова, отмечал, что последний — когда-то бывший близким товарищем Кагановича в Нижнем Новгороде и Туркестане — находился в «контакте» с «троцкистско-зиновьевским террористическим центром», и добавлял, что для СССР было бы полезно уничтожить «всех этих крыс»[2142]. Бухарин снова написал Сталину, утверждая, что может «душевно заболеть», что не может «больше жить» в условиях такого напряжения, потому что его жизнь «бессмысленна… вот парадокс: чем больше я преданно, всем сердцем, служу партии, тем хуже мое несчастное положение, и теперь уже почти нет сил бороться с нападками… Я горячо прошу тебя разрешить мне к тебе приехать… Только ты можешь меня вылечить… Если тебе не совсем безразлична моя судьба… прими меня»[2143]. Сталин проигнорировал его мольбы.

Орджоникидзе в начале сентября 1936 года отправился в ежегодный отпуск в Кисловодск. 7 сентября он написал Сталину, что слушал некоторые репортажи о процессе по радио в кабинете у Кагановича. «Их мало было расстрелять, — писал он, — если бы это можно было, их надо было по крайней мере по десять раз расстрелять… Они нанесли партии огромнейший вред, теперь, зная их нравы, не знаешь, кто правду говорит и кто врет, кто друг и кто двурушник. Эту отраву они внесли в нашу партию… Люди не знают, можно верить или нет тому или другому бывшему троцкисту, зиновьевцу». Осудив уже мертвых людей, он подчеркнуто добавлял: «Сильно боюсь армии… Ловкий враг здесь нам может нанести непоправимый удар: начнут наговаривать на людей и этим посеют недоверие в армии. Здесь нужна большая осторожность». Кроме того, Орджоникидзе пытался выгородить своего заместителя Пятакова: «Если арестовывать [его] не будем, давайте пошлем куда-нибудь или же оставим на том же Урале»[2144]. Сталин изгнал Пятакова из ЦК и из партии (9.09) без всяких