Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Украину, и давалось предупреждение: «Пусть же сейчас попробуют сунуться германские фашисты на советскую землю!»[2179] Фюрер все еще надеялся сколотить широкую антисоветскую коалицию, которая бы поддерживала или по крайней мере не блокировала германские планы экспансии в восточном направлении и господства на континенте. По словам Гитлера, Советский Союз собирался рано или поздно напасть на Европу, но его бредни производили впечатление, что Германия готова выступить первой[2180]. Как полагал американский посол в Берлине, после прозвучавших на съезде речей «советскому посольству будет затруднительно оставаться в Берлине»[2181]. Гитлер считал, что Сталин захочет разорвать дипломатические отношения[2182]. Литвинов призывал заявить дипломатический протест с целью предотвращения новых выпадов[2183]. Но Сталин, напротив, вскоре продолжил заигрывания с нацистским режимом.

Ворошилов отправил на одобрение Сталину подробный список всех материалов, требуемых для испанской операции[2184]. Из-за Соглашения о невмешательстве советское руководство первоначально собиралось поставить Испании только «избыточное» оружие и закупленное в третьих странах, но с учетом того, что ситуация требовала срочных мер, операция X предусматривала также поставки советских вооружений — о чем и просило испанское правительство. По оценкам советской разведки, Испанская Республика располагала только одной винтовкой на каждых трех бойцов[2185]. 18 сентября из советского порта вышло первое судно с партией стрелкового оружия, значившегося как «мясные консервы». Заодно поставлялись гуманитарные грузы (мука, сахар, масло, консервы, одежда, лекарства)[2186]. В секретных советских документах указывалось, что «получатель обязан оплатить полную стоимость» оружия. Еще 13 сентября правительство Испанской Республики приняло тайное решение вывезти большую часть золотого запаса страны из Мадрида поездом. Испания стояла на четвертом месте в мире по размерам золотого запаса, составлявшего более 2,3 триллиона песет или 783 миллионов долларов по тогдашнему обменному курсу. Испанская корона столетиями накапливала эти богатства — золотые слитки, луидоры, британские соверены, редкие португальские монеты, сокровища инков и ацтеков времен конкистадоров. Ящики с золотом начали прибывать в порт Картахену ранним утром 17 сентября и в течение следующих пяти с половиной недель местом их хранения оставалась пещера в холме над гаванью. Премьер-министр Ларго Кабальеро отправил золото как раз в тот порт, который с согласия Испании стал местом прибытия советских грузов.

Переворот в НКВД

19 сентября 1936 года Москву ожидала небольшая разрядка смехом: региональный партийный босс Кузьма Рындин, в честь которого было названо двадцать колхозов и шахт, обратился к диктатору с просьбой переименовать Челябинск — название которого, по одной из версий, восходило к башкирскому слову «яма» — в Кагановичград. Сталин написал на предложении: «Против»[2187]. На следующий день Политбюро формально отвергло предложение Литвинова создать расширенный блок во главе с СССР против нацистской Германии, но подтвердило свою приверженность принципу «коллективной безопасности»[2188]. Тем временем Франко был занят укреплением своего режима. На поле боя он тянул время, переключив внимание с решения неотложных военных задач на достижение политических целей, что озадачивало других генералов. 21 сентября в домике на аэродроме в Саламанке, ссылаясь на необходимость единого командования, Франко добился того, что его назначили генералиссимусом вооруженных сил мятежников, несмотря на то что он уступал Моле по старшинству. Спустя неделю Франко благодаря дальнейшим манипуляциям был назначен главой государства, обладающим «абсолютной властью». Некоторые командиры, вступившие с ним в сговор, рассматривали его возвышение как временную меру, в дальнейшем предполагая реставрацию монархии, но сам Франко сказал: «Вы отдали мне Испанию». При этом он даже не контролировал Мадрид.

Левые интеллектуалы по всей Европе выражали серьезные сомнения по поводу мнимой измены казненных революционеров-большевиков, но в Испанской Республике издававшаяся ПОУМ La Batalla была едва ли не единственной газетой, подробно освещавшей московский показательный процесс и тем более осудившей его, заклеймив Советский Союз как «бюрократический режим ядовитой диктатуры». В ответ на это авторы передовицы в номере журнала «Коммунистический интернационал», издававшегося на многих европейских языках, за сентябрь 1936 года осуждали ПОУМ как фашистских агентов, маскирующихся под левых и имеющих связи с Троцким, Каменевым, Зиновьевым, Франко, Муссолини и Гитлером[2189].

Ежов бомбардировал Сталина донесениями о недостатках в работе тайной полиции и переслал ему донос начальника регионального управления НКВД на Ягоду[2190]. Сталин вызвал Ежова к себе на Черное море[2191]. Ягода, очевидно, знал об этом, так как подслушивал звонки Сталина Ежову в Москву[2192]. Ефим Евдокимов, в чью сферу ответственности входил и Сочи, также, вероятно, нашептывал Сталину гадости о презренном Ягоде[2193]. Вечером 25 сентября 1936 года Сталин из Сочи отправил экстренную телеграмму Кагановичу и Молотову в Москву, требуя снятия Ягоды. Под телеграммой также подписался Андрей Жданов, находившийся на даче у диктатора его новый фаворит, родившийся на десять лет позже Кирова (и на восемнадцать лет позже самого Сталина). «Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока, — утверждалось в секретной депеше. — ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года»[2194]. Слова про «4 года» являлись отсылкой к собраниям небольшого числа партийных оппозиционеров, осуждавших правление Сталина по причине катастрофической коллективизации и голода. Среди потенциальных кандидатов на должность главы НКВД находились опытные чекисты Евдокимов и Балицкий, который какое-то время был человеком № 3 в тайной полиции, пока Ягода не выгнал его из Москвы, отправив обратно на Украину. Еще одним вариантом был Лаврентий Берия, (номинально) бывший чекист, возглавлявший партийный аппарат Закавказья[2195]. Однако Сталин выбрал своего протеже — партаппаратчика Ежова.

Во второй половине дня 26 сентября Сталин и Ворошилов обсудили по телефону вопрос военных поставок в Испанию; они отметили, что на танках не следует оставлять никаких признаков, указывающих на их изготовление в СССР[2196]. Кроме того, Сталин велел Ворошилову зачитать телефонограмму из Сочи о смещении Ягоды ему самому на заседании Совнаркома. Ягода отправился на Лубянку в сопровождении командующего Московским военным округом и других офицеров, чтобы сдать им свои бумаги[2197]. В тот же день Сталин продиктовал второе сообщение для Ягоды, зачитанное ему по телефону начальником охраны Власиком; Ягода оповещался о переводе в наркомат связи: «Это наркомат оборонный. Я не сомневаюсь, что вы сумеете этот наркомат поставить на ноги. Очень прошу вас согласиться», — как будто Ягода мог отказаться[2198]. Символизм этого назначения имел зловещий оттенок: Ягода приходил на место Рыкова, опозоренного правого уклониста, с которым было связано его собственное имя. Насколько известно, Ягода бросился в Сочи, но Паукер, возглавлявший отдел охраны НКВД, не пустил своего теперь уже бывшего босса к