Туман над рекой - Доппо Куникида

было ясно только по тому, что где-то высоко над горами доносилось едва слышное пение жаворонков. Мой старик когда-то сложил стихи:[18]

Жаворонок в небесах

Кружится, поет —

Остров, знать, жилой.

Я подумал, что наверняка где-то по ту сторону гор должно быть селение. И тут заметил, что там, где сверкают на солнце волны отлива, кто-то есть. Это точно был мужчина, определенно уже не ребенок. Он будто подбирал что-то и складывал не то в корзину, не то в кадку. Каждые два-три шага он наклонялся и поднимал что-то с песка. Я не отрываясь смотрел на этого человека, который собирал свою добычу на берегу пустынного островка. Пароход меж тем двигался дальше, и вот силуэт человека стал маленькой черной точкой, а потом и взморье, и горы, и весь остров постепенно скрылись в тумане. С тех пор прошло уже десять лет, и все это время я не раз вспоминал этого человека с острова, хотя даже не разглядел его лица. Он один из моих незабвенных.

Следующий случай был пять лет тому назад, когда я отправился в путешествие на Кюсю сразу после Нового года, проведенного у родителей, и произошло это по пути из Кумамото в Оита.

Рано утром мы с братом, обутые в гамаши и соломенные сандалии, бодрым шагом вышли из Кумамото. Солнце не успело сесть, как мы добрались до постоялого двора «Татэно», где и заночевали. На следующее утро мы покинули «Татэно» еще до рассвета и, как мы уже давно хотели, направились в сторону белого дыма, клубившегося над горой Асо, перешли покрытый инеем висячий мост над ущельем, потом сбились с пути и подобрались к вершине уже около полудня, а до кратера дошли лишь во втором часу дня. В Кумамото довольно тепло, так что в безветренный ясный день даже зимой и на высоте шесть тысяч сяку мы не чувствовали холода. Над вершиной висел белый пар, застывший над кратером, но почти нигде не лежал снег, только белела сухая трава, покачиваясь на ветру, да краснела и чернела выжженная земля тут и там на обрывистых краях кратера – слов не хватит, чтобы описать этот суровый пейзаж. Думаю, тебе бы лучше удалось изобразить его кистью.

Добравшись до края кратера, мы какое-то время смотрели в его устрашающую глубину и любовались видами вокруг, но ветер на вершине все же был невыносимо холодный. Мы спустились чуть ниже кратера и, обнаружив возле святилища Асо маленькую хижину, рассудили, что хотя бы чаем нас там напоят. Мы сбежали туда, подкрепились рисовыми колобками и снова поднялись к кратеру.

К этому времени солнце уже начало клониться к закату, и опаленная им дымка, повисшая над равнинами Хиго, окрасилась почти таким же багровым цветом, что и стенки кратера. На плато у подножия пика Кудзю, который высился над другими конусообразными вершинами, несколько ри сухой травы с одной стороны окрасились в цвета заката, воздух колыхался, словно вода, и казалось, в нем виднеются люди и лошади. Небо и земля простирались насколько хватало глаз, да к тому же откуда-то из-под ног с жутким гулом поднимался к небу густой белый дым, но стоило ему достигнуть неба, и он рассеивался, туманом окутывая вершины гор. Не знаю, чего было в этом зрелище больше – силы, красоты или некой трагедии, – но некоторое время мы стояли как статуи, не проронив ни слова. Думаю, вполне естественно, что при виде таких безграничных неба и земли наши души полностью захватило осознание того, насколько же странно само существование человека.

Но еще больше поразила нас в тот момент огромная впадина между горой Асо и пиками Кудзю. Мы уже знали, что она осталась от самого большого в мире вулканического кратера, но теперь перед нашими глазами, прямо внизу видно было, как внезапно обрывается плоскогорье Кудзю, и этот обрыв неприступной стеной в несколько ри огибает впадину с запада. Потухший кратер у подножия горы Нантай ныне стал живописным уеди[19] ненным озером Тюдзэндзи, а эта огромная впадина обратилась тысячами тёбу плодородных земель, и лучи заходящего солнца озаряли леса и поля вокруг нескольких деревень. Той ночью на дорожной станции Миядзи, которая находилась в той же впадине, мы, вытянув уставшие ноги, уснули сном праведников.[20]

Поначалу у нас возникла мысль заночевать в хижине в горах и полюбоваться ночным выбросом вулканического дыма, но мы спешили следовать дальше и, решив спуститься с гор, отправились вниз к Миядзи. Этот путь оказался куда более пологий, чем дорога наверх, и мы торопливым шагом шли по извивающимся, словно змеи, тропинкам среди сухой травы меж гребнями гор и долиной. Недалеко от деревни мимо нас друг за другом пробежало несколько лошадей, все в сухой траве. Мы огляделись по сторонам: тут и там в лучах заката под звон бубенчиков несколько человек верхом на лошадях спускались в деревню по горным тропкам, и все лошади были в соломе. Подножие уже было совсем близко, но уже начинало темнеть, и мы поспешно побежали вниз.

Когда мы добрались до деревни, солнце уже зашло и опустилась ночь. Вечером в деревне обычно царит особенное оживление: взрослые торопятся закончить дневную работу, а дети собираются в полумраке в тени забора или перед домом, где горит очаг, смеются, поют и плачут. Так обычно бывает во всех селениях, но меня, бегом спустившегося с пустынных равнин Асо, никогда так не поражал вид людского сборища, как в тот момент. Мы переставляли уставшие ноги, и дорога в вечерней мгле казалась нам долгой, но во время пути сквозь Миядзи на душе потеплело.

Мы вышли из деревни. Пока брели между рощ и полей, совсем стемнело, и наши тени на земле стали видны особенно отчетливо. Обернувшись и посмотрев на небо на западе, мы увидели, что справа от одной из вершин Асо молодой месяц осветил деревню во впадине, заливая ее синеватым, как вода, светом, а над ней белый дым, который поднимался к небу днем, теперь в лунном свете окрасился в пепельно-серый и плыл по лазурному небу, являя собой невероятно прекрасное зрелище. Мы как раз ступили на мостик, который был в ширину больше, чем в длину и, облокотившись на его перила и дав отдых усталым ногам, наблюдали, как меняют вид клубы вулканического дыма, и слушали, как издалека доносятся неразборчивые голоса жителей Миядзи. Вдруг мы отчетливо услышали, как грохот, судя по всему, порожней телеги, ехавшей по дороге со стороны деревни, резонирует с окрестными рощами и, раздаваясь до самых небес, приближается к нам.

Через некоторое время мы услышали ясный и чистый голос, распевающий песню погонщика; постепенно он все приближался. Я еще любовался дымом, но, прислушавшись, невольно ждал, когда же голос окажется совсем близко.

Когда силуэт поющего стал отчетливо виден и песня «Славное место Миядзи у подножия Асо-горы» зазвучала совсем рядом с мостиком, на котором мы стояли, ее слова и надрывный голос певца отозвались и в моем сердце. Я не отрываясь смотрел, как мимо нас идет крепкий парень лет двадцати пяти, держа поводья и даже не глядя в нашу сторону. Вечерняя луна светила ему в спину, и я толком не разглядел даже его профиль, но темные очертания могучего тела сохранились у меня в памяти.

Проводив погонщика взглядом, я снова поднял глаза к дыму над Асо. Словом, он тоже один из моих Незабвенных.

Следующий раз был, когда я, переночевав в Мицухама на Сикоку, ждал свой пароход. Помню, лето только началось, и я, выйдя из гостиницы рано утром и услышав, что пароход будет только после полудня, отправился гулять по пристани и городку. За ним лежит город Мацуяма, так что в Мицухаме царит особое оживление: взять хотя бы рыбный рынок, с раннего утра вокруг которого собирается изрядная толпа народу. Безоблачное ясное небо сияло особенно чисто, отражаясь во всех блестящих предметах и добавляя яркости всем цветам, так что толкотня на рынке выглядела еще более оживленно. Кто кричал, кто зазывал, тут и там мелькали улыбающиеся лица, радостные крики смешивались с сердитой бранью, повсюду