Туман над рекой - Доппо Куникида

продавали и покупали, стар и млад, мужчины и женщины – все, кто с занятым видом, кто с любопытным, кто с веселым, сновали взад и вперед. Выстроились в ряд лотки, поджидая желающих перекусить прямо на ходу. Ели здесь, разумеется, паромщики и рыбаки, а торговали морским окунем и палтусом, угрями и осьминогами. Запах рыбы впитывался в рукава и подолы шумной толпы и бил прямо в нос.

Я был просто путешественником, ничего не связывало меня с этими краями, здесь не было ни одного знакомого мне лица, не мелькало ни одной знакомой лысины. Вся эта картина пробудила во мне какое-то странное чувство: мне казалось, что мир вокруг будто бы стал куда ярче. Почти позабыв обо всем на свете, я бродил среди этой толпы, пока не вышел на городскую окраину, где было немного тише.

И тут я услышал, как кто-то играет на бива. Перед одной из лавок на улице стоял монах, на вид лет за сорок пять, с широким квадратным лицом, невысокий и полный. И выражение его лица, и блеск глаз подходили печальному звуку бива, а голос, которым он затянул песню под надрывную мелодию, был низким, протяжным и глубоким, как омут. Никто из жителей городка даже не оборачивался в его сторону, и, похоже, никто в окрестных домах не прислушивался к звуку бива. Светило яркое солнце, и бренный мир вокруг был слишком погружен в свои дела.

Но я не отрываясь смотрел на игравшего монаха и вслушивался в мелодию его бива. Этот городок с его узкими обочинами, разномастными крышами и бесконечной суетой никак не вязался с видом этого монаха и его музыкой, но мне показалось, будто между ними заключено какое-то тесное соглашение. Плач его бива плыл по городу от крыши к крыше, смешиваясь с зычными голосами торговцев и крикливым стуком железных вальков, словно чистая струя, бьющая среди мутных волн. Казалось, он играет свою мелодию на струнах душ всех этих людей – веселых, счастливых, любопытных, занятых делом; и этот монах тоже один из моих Незабвенных.

Договорив, Оцу отложил рукопись на пол и какое-то время молчал, погруженный в размышления. Ветер и дождь снаружи и не собирались утихать. Акияма приподнялся с места:

– А дальше?

– Хватит. Время уже совсем позднее. Там еще много. Шахтер из Утасина, что на Хоккайдо, рыбак из даляньской бухты, горбатый матрос с Бандзёгавы – если я начну рассказывать о всех, это затянется до утра. Словом, я не могу забыть этих людей, потому что каждый из них пробуждает во мне какие-то воспоминания. Почему же так происходит? Попробую рассказать об этом.

Дело в том, что я несчастный человек: мне невыносимо терпеть жизненные неурядицы, и в то же время на меня давит собственное честолюбие, – так я и страдаю сам по себе.

И вот, когда ночью вроде сегодняшней я смотрю на запоздалые огни, я чувствую всю глубину моего одиночества, и меня охватывает невыносимая печаль. В такие моменты во мне словно ломаются внутренние опоры, и я начинаю тосковать по людям. Вспоминать былое или старых друзей. И в это время в памяти начинают всплывать все эти люди. Даже не так – я вспоминаю этих людей вместе с местами, где их видел. Какая между ними и мной разница, если все мы получаем от этой жизни кусочек неба и уголок земли, не спеша идем своими дорогами и в конце концов все вместе возвращаемся в бесконечные небеса? Когда это чувство охватывает меня, иногда на глаза сами собой наворачиваются слезы. В такие моменты не существует ни меня, ни других людей, все незаметно становятся мне родными.

Я никогда не ощущал такого душевного покоя, такой свободы, такого глубокого сострадания ко всему живому, свободного от мирских помыслов, от борьбы за славу и успех, как в эти моменты.

Я непременно хочу написать все, что думаю на эту тему. Верю, в этом мире найдется кто-то, кто сможет разделить мои чувства.

С тех пор минуло два года.

Оцу по личным причинам поселился в одном из уголков Тохоку. Он полностью прекратил общение с Акиямой, которого впервые встретил тогда в гостинице в Мидзоногути. Однажды дождливой ночью, ровно в то же время года, когда он останавливался в «Камэя», Оцу, сидя за письменным столом, глубоко погрузился в раздумья. На столе перед ним лежала та же рукопись «Незабвенных», которую он два года назад показывал Акияме, но последним в нее был внесен не Акияма, а хозяин гостиницы «Камэя».

Смерть

1

Я и сейчас служу учителем математики и родного языка, но дело было несколько лет назад. Побеседовав по поводу вакансии учителя с инспектором некой частной школы, которая как раз недавно открылась в Киото, я согласился почти на все его условия; было решено, что скоро я отправлюсь в старую столицу на новое место работы, и я сообщил об этом нескольким своим друзьям.

Я никогда прежде не бывал в старой столице, и само название Киото будило во мне куда большее любопытство, чем школа. Желая расспросить о городе поподробнее, я заглянул к своему другу Томиоке Такэдзиро.

Томиока был уроженцем Киото и одним из моих лучших друзей. Когда ему было пять лет, его отец умер в Токио, и Томиока вместе со старшим братом Котаро и матерью вернулся в Киото. Когда вырос, он отправился в Токио учиться и стал жить здесь сам по себе: устроился в одно министерство и уже три года как осел в столице. Тогда ему было двадцать семь.

Мы с Томиокой были знакомы не так уж давно, но быстро сблизились. Сейчас его характер вызывает у меня некоторые сомнения, но прежде всего, если выражаться кратко, казалось, он состоит из горящей, словно огонь, жидкости, заключенной в холодную, как железо, твердую оболочку. Я видел только прочную поверхность и не понимал природы огня внутри него, но хорошо знал, что он сам был доказательством того, насколько силен его огонь, способный разбить эту оболочку изнутри.

Поэтому друзей у него было немного, да и те, кто был, считали его чудаком, перед которым можно не стесняться. Я тоже так считал.

2

Было самое начало мая; в пятницу вечером я вышел из дома, чтобы отправиться в третий квартал Кодзимати, где жил Томиока. У меня немного помутилось в голове от того, что я несколько дней подряд провел за чтением, и, когда я выбрался наконец на улицу, ветерок, обдувавший мне шею и затылок, казался невыразимо приятным. Я шел не торопясь и добрался до дома Томиоки, уже когда совсем стемнело. Томиока держал у себя преданную старую служанку и препоручил ей все домашние дела. Других домочадцев у него не было – он жил в одиночестве, но без забот.

Внутри ворот его дома путь ко входу проходит мимо окна кабинета. В окно вставлены сёдзи, и оно находится на такой высоте, что, если заглянуть в комнату, можно просунуться внутрь примерно по пояс. Много раз я видел, как Томиока сидит у порога, приклонив голову к столбу, и молча смотрит в небо.

Я вошел в ворота и направился в сторону кабинета. Внутри свет еще не горел, было тихо. «Может, его нет дома», – подумал я и попробовал позвать:

– Томиока-кун!

Ответа не последовало. В этот момент я заметил, что сёдзи приоткрыты. Я осторожно подошел к окну и увидел, что под ним лежит сброшенная обувь, а сёдзи раздвинуты достаточно, чтобы в щель мог пробраться человек. Забраться в кабинет через окно было вполне в духе Томиоки, и я, успокоившись, заглянул внутрь и снова позвал:

– Томиока-кун!

И снова никто не ответил. В комнате было темно, и только смутно угадывались во мраке очертания стола и стула в углу. Решив, что моего друга все-таки нет дома, я собрался для начала спросить у старушки служанки, где он, но тут в глаза мне бросилось что-то черное, лежащее в углу комнаты, по виду будто бы спящий человек. Посмотрев внимательнее, я увидел, что в комнате и правда кто-то лежит.

«Хозяин-то, видно, задремал», – подумал я и позвал погромче:

– Томиока-кун!

Он даже не пошевелился.

– Эй, Томиока-кун, эй!

Томиока словно и не слышал