Туман над рекой - Доппо Куникида

class="p1">На кухне служанка и хозяйка переглянулись и потихоньку рассмеялись. В передней гостиницы громко зевнули.

– Сам-то уже носом клюет, – проворчала низенькая старушка лет за пятьдесят шесть, разогревая закопченную грелку.

Сёдзи застучали от сильного порыва ветра, и тут же по ним негромко забарабанили капли дождя.

– Заприте уже двери! – прикрикнул хозяин и, щелкнув языком, добавил, словно про себя:

– Опять полило.

Ветер усилился и принес с собой и дождь.

Хоть весна и началась, по всей равнине Мусасино бушевал ветер с ледяным дождем и мокрым холодным снегом, и всю ночь напролет он с воем носился в непроглядной тьме над городком Мидзоногути.

В номере семь все еще тускло горела лампа, хотя время было уже к полуночи. Во всей «Камэя» не спали только двое: они сидели посреди комнаты друг напротив друга и разговаривали. Снаружи грозно шумели ветер и дождь, от натиска которых скрипели ставни.

– Да уж, так завтра отправиться дальше ни за что не получится, – сказал один из них, глядя на собеседника. Это был гость из шестого номера.

– Ладно, особенно срочных дел у меня нет, один день можно и здесь провести.

Они раскраснелись, и кончики носов у обоих блестели. На подносе рядом с собеседниками стояли три пустые бутылочки, и в чашечках еще оставалось сакэ. Они со всем удобством сидели скрестив ноги и курили, поставив посередине жаровню. Гость из шестого номера, выпростав из рукава каймаки белую руку до локтя, курил, стряхивая пепел с сигареты. Му[17] жчины были весьма откровенны друг с другом; хотя они сегодня в этой гостинице встретились впервые, но стоило им заговорить и обменяться несколькими фразами через фусума, как изрядно скучавший гость из шестого номера уже зашел к соседу. Обменявшись приветствиями и потребовав сакэ, они завели беседу, в которой незаметно для себя примешивали к любезным выражениям грубые слова.

Гостя из седьмого номера звали Оцу Бэндзиро, и определенной профессии у него не было. В визитной карточке гостя из шестого значилось «Акияма Мацуноскэ», тоже без определенной профессии.

Оцу и был тем человеком в европейской одежде, который пришел в гостиницу вечером. Худощавый, подтянутый и светлокожий – полная противоположность Акияме. Тот, лет двадцати пяти-двадцати шести, был полным, краснолицым, но его глаза лучились обаянием, и казалось, он все время улыбался. Оцу – не добившийся славы писатель, Акияма – не добившийся славы художник, и вот эти два молодых человека, одного поля ягоды, к собственному удивлению, сошлись в одной гостинице в глуши.

– Пойдем-ка спать. Достаточно мы уже назлословили сегодня.

Они в свое удовольствие обсудили все подряд: от теорий искусства и литературы до религиозной философии – и, весьма едко критикуя современных крупных писателей и художников, не заметили, как пробило одиннадцать.

– Да рано еще. К тому же завтра все равно будет не выйти, так что можно и всю ночь просидеть за разговорами, – с улыбкой ответил Акияма.

– И все же, который час? – Оцу посмотрел на валявшиеся рядом часы. – Ого, уже двенадцатый.

– Да ведь все равно не спим, – Акияма невозмутимо смотрел на чашечку с сакэ. – Но ты ложись, если хочешь.

– Я-то спать не хочу, думал, что ты устал. Я сегодня только вечером вышел из Кавасаки и прошел всего-то три с половиной ри, ничего мне не сделается.

– Да и мне ничего не сделается. Просто думал, пока ты спишь, взять вот это почитать, – Акияма поднял стопку писчей бумаги, явно рукопись, толщиной всего в десять листов. На верхнем листе было написано «Незабвенные».

– Нет, честное слово, нельзя. Это же все равно что твои наброски карандашом: посторонний человек ни за что не разберется, – сказал Оцу, все же не пытаясь отобрать у Акиямы рукопись. Акияма просмотрел несколько первых страниц, вчитываясь в отдельные строки.

– Наброски тоже по-своему интересны, так что я все же хотел бы взглянуть.

– Тогда дай-ка ее сюда на минуту, – Оцу отнял у Акиямы рукопись, проглядел, всматриваясь в некоторые листы, и какое-то время оба провели в молчании. Шум ветра и дождя снаружи теперь слышался особенно ясно. Оцу, не отрываясь от написанного, прислушивался к этому шуму, и на него нашло мечтательное настроение.

– Такие ночи прямо как специально для тебя, – послышался ему голос Акиямы.

Оцу не ответил. То ли он слушал бурю, то ли просматривал рукопись, то ли думал о ком-то за сотни ри от него, но Акияме пришло в голову, что по лицу и по взгляду Оцу видно, что он сейчас полностью в своей стихии.

– Чем ты будешь это читать, лучше я сам тебе расскажу, о чем здесь речь. Ну как, послушаешь? Эта рукопись – просто мои заметки, так что из нее все равно ничего толком не понять, – словно очнувшись от своих грез, Оцу поднял глаза на Акияму.

– Ну, если расскажешь подробно, я не против, – Акияма посмотрел ему в глаза и увидел, что те слегка увлажнились от слез и как-то странно мерцают.

– Расскажу настолько подробно, насколько смогу. Если мой рассказ покажется тебе неинтересным, не стесняйся, говори. Я тоже буду говорить, не стесняясь. Странно, мне и самому захотелось рассказать тебе об этом.

Акияма поворошил угли в жаровне и поставил в котелок остывшие бутылочки c сакэ.

– Смотри, на первой странице в заголовке рукописи есть вот этот стих:

Незабвенные —

Это не те,

Кого ты не можешь забыть…

Оцу развернул рукопись перед Акиямой.

– Для начала, думаю, стоит объяснить, в чем его смысл. Так с самого начала будет ясно, о чем я вообще пишу. Но, по-моему, в целом ты и так все поймешь.

– Да не говори так, продолжай. Я слушаю как самый обычный читатель. Секунду, сейчас прилягу и буду слушать дальше.

Взяв еще одну сигарету, Акияма прилег на бок и подпер голову правой рукой; когда он смотрел на Оцу, его глаза улыбались.

– Есть люди, которых ты не можешь забыть просто так: родители, дети, друзья или знакомые, кроме того, учителя или старшие товарищи, которые заботились о тебе. Незабвенные же люди – это те, с которыми тебя не связывают никакие чувства, перед которыми у тебя нет никаких обязанностей, просто незнакомцы, которых обычно забываешь, стоит только потерять их из виду, но, хоть вас и не связывают ни чувства, ни долг, ты не можешь выбросить их из головы. Обычно никто не рассказывает в обществе, что встречал таких людей, но со мной это случалось. С тобой наверняка тоже.

Акияма молча кивнул.

– Когда мне было девятнадцать, как сейчас помню, в середине весны я немного приболел и, оставив школу в Токио, поехал поправить здоровье в родные края. Так вот, это произошло как раз по дороге. Пароход, который ходит из Осаки, шел по спокойным волнам весеннего Внутреннего моря, но, хоть не так много лет миновало с тех пор, я совершенно не помню ни других пассажиров, ехавших вместе со мной, ни капитана, ни лицо стюарда, который подавал чай. Наверняка кто-то угощал меня чаем, кто-то заводил со мной беседы на палубе, но ничего из этого не отложилось у меня в памяти.

Тогда мне все время нездоровилось, так что я не особо радовался жизни и был постоянно погружен в размышления. Помню только, как выходил на палубу и все время грезил о будущем или думал о том, что движет судьбами людей, и прочем в том же духе. Конечно, нет ничего странного в том, что у юношей бывают такие привычки. Пароход двигался вперед, и его нос с приятным звуком рассекал водную гладь, по которой, словно тающее масло, растекался мягкий свет весеннего солнца, а я просто провожал взглядом окутанные дымкой островки и любовался видом по левому или правому борту. Казалось, острова, словно парчой выстеленные молодой зеленью и желтыми цветами рапса, проплывают мимо, укрываясь за туманом. Как-то по правому борту показался маленький островок, до которого было меньше десяти тё, и я, облокотившись на перила, незаметно для себя на него засмотрелся. На островке у подножия гор тут и там росли невысокие сосны, образуя рощицу, и, насколько хватало глаз, не видно было ни полей, ни домов. Сверкали на солнце следы отлива на тихом пустынном взморье, да маленькие волны, играя у кромки воды, блестели длинными полосами, похожими на обнаженные клинки, и сразу же исчезали. Что этот островок обитаем,