Туман над рекой - Доппо Куникида

ними – небольшое открытое место, а вокруг цветут оминаэси. Твое счастье, если в кронах деревьев над тобой защебечут птицы. Возвращайся обратно и иди теперь по левой тропинке. Скоро ты выйдешь из леса и перед тобой развернется широкое поле. Дорога поведет тебя немного вниз к зарослям мисканта, метелки которого сияют на солнце, а за мискантом – возделанное поле, а за ним – невысокий, но густой лесок, а над леском виднеются кедры храмовой рощи, и над горизонтом собираются легкие облака, и постепенно, окутанные ими, проступают неверные очертания горной гряды. В октябре, в пору бабьего лета, солнце светит ярко и дует легкий приятный ветерок. Если спуститься к мискантовому полю, пейзаж, который ты только что видел, скроется от глаз, но покажется дно маленькой впадины. Ты обнаружишь, что между мискантовым полем и лесом спрятан узкий длинный пруд, о котором ты и не догадывался. Он чист и прозрачен, и в нем отчетливо отражаются обрывки проплывающих по небу облаков. Кое-где по берегам растет уже увядший камыш. Ведущая вдоль[9] пруда тропинка далее снова разделится надвое. Если пойти направо, впереди будет лес, если пойти налево – склон холма. Наверняка ты захочешь подняться повыше. Гуляя по Мусасино, ты все стремишься подняться повыше, желая найти место, где обзор будет шире, но это желание не так-то легко осуществить. Лучше сразу забыть об этом.

Если ты зачем-нибудь захочешь спросить дорогу, спроси у кого-нибудь из крестьян на полях. Если ему больше сорока, просто выкрикни просьбу погромче – он с удивлением повернется в твою сторону и так же громко ответит. Если это девушка, подойди к ней поближе и спроси тише. Если молодой парень – сними шляпу и спроси вежливо. Скорее всего, он объяснит тебе путь в общих чертах. Сердиться на это не стоит, это привычка всей молодежи из окрестностей Токио.

Ступай в указанную сторону, и дорога снова раздвоится. Тропа, по которой тебе сказали идти, слишком уж узкая, но, хоть это и кажется странным, следуй по ней, пока вдруг не выйдешь прямо к крестьянской усадьбе. Не следует удивляться. Спроси у хозяев дорогу, и они равнодушно ответят, мол, выйдите за ворота, а дальше прямо. Выйдя за ворота, ты сразу же увидишь знакомую тропу, невольно улыбнешься, осознав, что тебя отправили по короткому пути, и только тогда почувствуешь настоящую благодарность за то, что тебе указали дорогу.

Прямо по ней ты можешь выйти к месту, где на четыре или пять тё протянулся по обеим ее сторонам уже изрядно пожелтевший[10] лес. Как же хорошо идти одному в тишине по такой дороге! Верхушки деревьев по правую руку ярко блестят на солнце. То и дело слышен шорох опадающих листьев, вокруг так тихо, что невольно охватывает печаль. Ни впереди, ни позади не видно ни души. Если уже наступила пора, когда листья совсем опали, дорога полностью погребена под ними, и они громко шуршат под ногами с каждым шагом, а лес виден насквозь, и верхушки деревьев, тонкие, как иглы, нацелены прямо в синеву неба. На пути ты все равно никого не встретишь. Становится одиноко. Слышен только шорох опавших листьев под ногами, да иногда может напугать хлопанье крыльев спешно улетающей горлицы.

Обратно ты вернешься той же дорогой разве что случайно. Дело даже не в том, что ты сбился с пути, а в том, что только в Мусасино ты можешь не тревожиться, возвращаясь в темноте. Просто иди приблизительно в нужную сторону, и даже если ты вернешься другим путем, дорога будет чудесной. Так ты невольно увидишь всю красоту заходящего солнца. Оно уже скатилось к вершине Фудзи, но пока не опускается ниже, и облака, опоясывающие гору, окрасились золотым и на глазах меняют свой вид. Горная цепь – на вершинах уже лежит снег, похожий на серебряные цепи, – тянется далеко на север, и конец ее тонет в темных облаках.

На закате ветер над равнинами дует сильнее, лес шумит, Мусасино погружается в сумрак; тело начинает пробирать холодом, и тогда шагай побыстрее. Невольно оглянувшись, увидишь, как молодая луна озаряет холодным светом увядшие кроны деревьев. Кажется, ветер сейчас сдует ее с верхушек. И вот ты снова выходишь на поле. Наверняка на ум тебе сразу придут стихи:

Над горами вечерняя мгла;

На поле, укрытом сумраком,

Серебрится мискант.[11]

6

Это было летом три года тому назад. Мы с другом покинули городское жилье, со станции Мисакимати доехали до Сакаи, сошли там и, пройдя четыре или пять тё прямо на север, вышли к маленькому мосту под названием Сакурабаси. За мостом оказалась придорожная чайная; увидев нас, старуха-хозяйка спросила:

– Что ж вы тут делаете в этакую пору?

Мы с другом переглянулись, улыбнулись, и я ответил:

– Просто гуляем, решили вот заглянуть сюда.

Старуха тоже нам улыбнулась, но как-то насмешливо, и сказала:

– Не знаете, небось, что сакура весной цветет?

Я попытался было доходчиво объяснить ей, чем интересны загородные прогулки летом, но это оказалось бесполезно. Она отмахнулась от меня одной фразой, мол, вы в Токио забот не знаете. Утерев пот, отведав дыни, которую подала нам хозяйка, и, умыв лица в маленьком, не шире одного сяку, водосточном канальце, протекавшем возле чайной,[12] мы отправились дальше. Вода в этом канальце, видимо, была из водопровода Коганэи, прозрачная и чистая, она беззаботно текла среди зеленой травы и журчала; птицы, пролетая над ней, окунали в нее крылья, словно пытаясь промочить горло. Но хозяйка, ни о чем не задумываясь, утром и вечером мыла в этой воде кастрюли и котелки.

Оставив позади чайную, мы направились вверх по течению в сторону плотины в Коганэи. Какой же веселой выдалась наша прогулка в тот день! Мы поняли, что Коганэи известен своей сакурой, а приезжие, гуляющие в разгар лета, кажутся местным дурачками, но тогда я еще не знал, как светит солнце над Мусасино летом.

По небу плыли пышущие зноем облака, за этими облаками прятались другие, в просветах между ними виднелось синее небо, и там, где соприкасались с небом, облака обретали прозрачную белизну, похожую на серебристую белизну снега, но при этом более мягкую и легкую, а синева неба казалась еще глубже и насыщеннее. И вот совершенно не по-летнему мутная дымка растеклась в просветах между облаками, и все цвета летнего неба закачались, расползлись, расплылись, перемешались между собой; солнечные лучи, прорывающие облака, и тени от облаков пересекались тут и там, и небо словно заколыхалось, предоставленное само себе. И лес, и кроны деревьев, и листья трав – все словно таяло на солнце, погружалось в ленивую дрему, теряло сознание, пьянея от жары.

Пройдя напрямую через уголок леса, мы увидели, как за деревьями расстилается широкая равнина, сплошное дикое поле, но в воздухе летали паутинки, и смотреть вдаль было невозможно.

Утирая пот, мы обращали взгляд то в небо, то в глубину леса, то туда, где край неба соприкасается с верхушками деревьев, и наконец, пыхтя и отдуваясь, добрались до верха насыпи. Тяжело? С чего бы! Силы так и переполняли нас.

На протяжении трех ри, которые мы шли вдоль плотины, мы не встретили почти никого. Только из чьего-то сада или же вовсе из перелеска неожиданно выскочила собака, с подозрением посмотрела на нас и, зевнув, снова спряталась. Где-то за лесом громко хлопал крыльями петух, напоминая о времени, но он прятался то ли за стенами амбара, то ли за кедровой рощей, то ли в зарослях, поэтому голос его звучал весьма бодро. На насыпи в тени деревьев сакуры паслись несколько кур.

Мы посмотрели вдаль на поверхность воды: концы бежавших прямо потоков, рассыпаясь серебряной пылью, исчезали в тени внизу, но ближе к нам вода сияла на солнце и текла быстро, словно стрелы. Мы стояли на мостике и сравнивали, как выглядит поток наверху и внизу. Из-за направления света вид постоянно менялся. Водная гладь вдруг темнеет, когда на нее набегает тень от облака, и вот в мгновение ока тень оказывается прямо над нами, ненадолго