Туман над рекой - Доппо Куникида

Бесшумный ветер их перебирал.

Но, хоть я и сам знал, что такое жить в горной хижине, эти стихи достигли моего сердца как раз тогда, когда я жил зимой в деревне посреди Мусасино.

Красота солнечного света в лесу особенно живо ощущается с конца весны по начало лета, но писать об этом следует не здесь и не сейчас. За ними следует сезон, когда желтеют листья. Когда идешь среди леса, наполовину желтого, наполовину зеленого, ясное небо мелькает в просветах между кронами, солнечный свет движется вместе с ветром, преломляется о кончики листьев – неописуемая красота. Оставим сейчас разговоры об известных местах, Никко или Усуи; когда каждый уголок леса на широкой равнине, такой как Мусасино, окрашивается в осенние цвета и когда солнце клонится к западу, лес словно весь искрится – разве это зрелище не исполнено особенной красоты? Если забраться повыше и хотя бы раз окинуть взглядом эти просторы, то можно увидеть картину, с которой ничто не сравнится. И пусть это и сложно осуществить, равнинный пейзаж достаточно однообразен, чтобы, увидев его часть, человек мог вообразить себе этот широкий, почти бесконечный край. Дадим же волю воображению – как увлекательно, должно быть, идти среди желтых листьев в сторону заката! Когда лес кончится, вы очутитесь в поле.

4

В записи от двадцать пятого октября я упомянул, что бродил по полям и ходил в лес, а в записи от четвертого ноября есть строка: «…если в сумерках встать на ветру посреди поля…». Здесь я еще раз обращаюсь к Тургеневу:

«Я 〈…〉 вышел из рощи в поле. Солнце стояло низко на бледно-ясном небе, лучи его тоже как будто поблекли и похолодели: они не сияли, они разливались ровным, почти водянистым светом. До вечера оставалось не более получаса, а заря едва-едва зажигалась. Порывистый ветер быстро мчался мне навстречу через желтое, высохшее жнивье; торопливо вздымаясь перед ним, стремились мимо, через дорогу, вдоль опушки, маленькие, покоробленные листья; сторона рощи, обращенная стеною в поле, вся дрожала и сверкала мелким сверканьем, четко, но не ярко; на красноватой траве, на былинках, на соломинках – всюду блестели и волновались бесчисленные нити осенних паутин. Я остановился… Мне стало грустно; сквозь невеселую, хотя свежую улыбку увядающей природы, казалось, прокрадывался унылый страх недалекой зимы. Высоко надо мной, тяжело и резко рассекая воздух крылами, пролетел осторожный ворон, повернул голову, посмотрел на меня сбоку, взмыл и, отрывисто каркая, скрылся за лесом; большое стадо голубей резво пронеслось с гумна и, внезапно закружившись столбом, хлопотливо расселось по полю – признак осени! Кто-то проехал за обнаженным холмом, громко стуча пустой телегой…»

Здесь описано поле где-то в России, но виды полей Мусасино, когда осень вот-вот сменится зимой, во многом с ним схожи. Разумеется, Мусасино – равнина, а не лысые горы. Но и на ней есть возвышенности и низменности, как волны на поверхности океана. Конечно, со стороны они выглядят как ровная поверхность, поэтому, пожалуй, уместнее будет сказать, что кое-где возвышенности опускаются вниз и образуют маленькие впадины. Чаще в таких впадинах располагаются заливные поля. Суходольные поля обычно лежат на высоких местах, и возвышенности в основном поделены между ними и лесом. Словом, их я и называю здесь полем. Идя через лес, можно пройти всего несколько ри, а то и меньше одного, поля тоже не тянутся больше, чем на несколько ри. Роща может быть полностью окружена полями, поле с трех сторон может обступать лес – таким образом местные крестьяне, живущие здесь, разбросанные по равнине, так и делят ее. Иными словами, в этих местах поля и рощи беспорядочно перемешаны между собой, и ты то входишь в лес, то сразу же выходишь на поле. Такова еще одна особенность равнины Мусасино: тут дикая природа, там кипит жизнь, – и это отличие от бескрайних равнин и лесов Хоккайдо с их нетронутой природой придает Мусасино особое очарование.

Когда рис вызревает, заливные поля в низинах желтеют. После того как рис уберут, кажется, что тени леса словно отражаются перевернутые в сжатых полях, а когда на сухих полях собирают вызревший дайкон, поля будто омываются в лужах и маленьких ручейках и снова зеленеют от всходов пшеницы. Некоторое время пшеничные поля, кажется, еще остаются дикими, и мискант, и дикие хризантемы на них колышутся на ветру. Край равнины уходит вверх и словно доходит до неба, но если подняться на самый верх, видно, как за бесконечными лесами чернеют вершины гор Титибу, опоясывающих границу равнины, и кажется, что они то ли поднимаются над горизонтом, то ли опускаются за него. Может, стоит вновь спуститься к полям? Или же лучше лечь посреди бескрайних полей, укрывшись среди сухой травы от сильного северного ветра, и смотреть, как колышется от его порывов, мерцает и сияет лес, окружающий поле, под теплыми лучами солнца, висящего в небе с южной стороны? Или все же направиться по тропинке к этому лесу? Иногда я не знал, что же выбрать. Но никогда этот трудный выбор не тревожил меня. Обойдя все тропинки Мусасино вдоль и поперек, я уже давно на собственном опыте убедился: что бы я ни предпочел, разочарованным не останусь.

5

В одном из писем, которое мне прислал друг из своих родных краев, есть такие строки: «Недавно я снова шел вечером через поля и думал: здесь, по этим дорогам среди полей, исхоженным вдоль и поперек, сотни лет назад и в утреннем тумане, и под вечерними цветными облаками, возможно, бродили те, кто познал печаль сотен человек; возможно, ненавидя друг друга, какие-то люди выбирали разные дороги, чтобы случайно не столкнуться, а влюбленные искали встречи и шли одной тропой, держась за руки». Такие необычные мысли, бывает, приходят в голову, когда идешь по дороге через поля. Но дороги Мусасино иные: идешь, думая встретить человека – и не встречаешь, хочешь обойти его стороной – и внезапно столкнешься с ним, огибая рощу. Эти дороги то ведут вправо, то сворачивают налево, пронзают леса, пересекают поля; едва дорога покажется тебе прямой, словно железнодорожное полотно, как окажется, что, направляясь с востока, ты сделал крюк и снова идешь к востоку, дорога скрывается в лесу, потом в низине, выходит на поле и снова прячется в лесу, и не так-то легко, как обычно бывает на луговых тропах, увидеть вдалеке силуэты людей, идущих другими дорогами. Но у дорог Мусасино есть своя необычная черта, сравнимая с мыслями, приходящими по пути через дикое поле.

Прогуливаясь по Мусасино, не надо беспокоиться о том, что собьешься с пути. Куда бы ты ни направился, непременно найдешь нечто, что стоит увидеть, услышать или ощутить. Красоту Мусасино можно легко обнаружить, просто бесцельно шагая по тысячам дорог, пересекающих ее вдоль и поперек. Весной, летом, зимой, осенью, утром, днем, вечером, ночью, под луной, в снегу, на ветру, в тумане или изморози, под проливным дождем или мелкой моросью – можно просто идти куда глаза глядят, сворачивая направо или налево, куда душа пожелает, и обязательно отыщешь что-то, что оставит тебя довольным. Я искренне считаю, что это еще одна, самая важная особенность Мусасино. Есть ли где-то в Японии еще одно такое же место? Разумеется, ни на равнинах Хоккайдо, ни в Насуно нет ничего подобного, но есть ли где-то в других местах? Где еще так перемешаны между собой поля и леса, где так близко соприкасаются природа и человеческая деятельность? Именно это создает особое свойство дорог Мусасино.

Поэтому, если ты идешь по тропе, которая внезапно разделяется на три, и не знаешь, куда направиться, поставь стоймя трость и иди в ту сторону, куда она упадет. Возможно, эта дорога приведет тебя к маленькой роще. В роще она разделяется еще на две тропы – попробуй выбрать ту из них, которая у́же. Вероятно, эта дорога приведет тебя в чудесное место. Может, в глубине леса окажется старое кладбище, где, поросшие мхом, стоят четыре или пять надгробных камней, перед