Туман над рекой - Доппо Куникида

поужинать; когда придет время, дядя Гэн предложит сыну научить его править лодкой, и тот радостно закивает – он всегда был скуп на слова, верно, такая у него привычка. Пройдет время, Кисю окрепнет, на лице появится румянец, а потом, когда пройдет еще немного… И все же, и все же… Дядя Гэн потряс головой. Нет, нет, он тоже человек, он его сын, хотелось бы услышать, как он научится у него и петь так же, а однажды вместе с девушкой выйдет на лодке в лунную ночь. Он тоже человек, посмотрит на эту девушку, как он когда-то, и влюбится в нее. Ни за что нельзя упустить этот момент, надо быть наготове.

Приближаясь к причалу, старик с мечтательным видом смотрел, как качаются на воде длинные отражения огней, горящих в окнах торговых контор. Привязав лодку, он свернул лежавшие у ног циновки, взял их под мышку, взвалил на плечо весло и поднялся с берега. Стоило стемнеть, и три стоявших рядом торговых конторы закрылись, и никого вокруг не было ни видно, ни слышно. Старик шел, закрыв глаза, но очутившись у дома, обвел его пристальным взглядом.

– Сынок, я вернулся, – сказал он, поставил весло на обычное место и вошел в дом. Внутри было темно. – Слышишь меня? Я дома! Что ж ты раньше свет не зажег? – Стояла тишина, и никто не отзывался. – Кисю, Кисю! – В ответ только застрекотал сверчок.

Старик поспешно достал из-за пазухи спички, чиркнул – на мгновение свет озарил совершенно пустую комнату и снова погас. Что-то темное и мрачное словно просочилось из-под пола к нему за пазуху. Он поспешно зажег лампу, огляделся по сторонам невидящим взглядом, навострив уши, и снова позвал: «Сынок!» – хриплым, задыхающимся голосом.

В очаге остался только белый пепел, не было даже остатков ужина. Искать во всем доме не имело смысла, но старик все же обвел взглядом комнату. Ему показалось, что в одном из закопченных углов, куда не дотягивался свет лампы, кто-то есть. Дядя Гэн уронил лицо в ладони и тяжело вздохнул. Сердце его сжалось от мелькнувшей догадки, и, когда он встал с места, по его лицу катились слезы, которые он и не пытался утереть; он зажег висевший на столбе лодочный фонарь, вышел из дома и побежал к городку.

Добежав до кузницы Гонды, где во тьме летели искры от ночной работы, он остановился и спросил, не видели ли здесь вечером проходившего мимо Кисю. «Не видели», – с подозрительным видом ответил один из молодых людей, орудовавших молотом. Старик с кривой улыбкой ответил, что тогда не будет мешать работе, и поспешил дальше. Когда дошел до середины дороги, между полем и рядом сосен на верху насыпи он увидел, что впереди кто-то бредет. Старик поспешно поднял фонарь и догнал его: это оказался Кисю. Тот шел, спрятав руки за пазуху и подавшись вперед всем телом.

– Это ты, Кисю? – позвал его старик, положив ему руку на плечо. – Куда ты один ушел?

В одном его вопросе смешались гнев, радость, грусть и бесконечное разочарование. Кисю без всякого страха смотрел ему в лицо, с таким видом, стоя в воротах, провожают взглядом прохожих. Разочарованный старик некоторое время не мог вымолвить ни слова.

– Холодно? Пойдем скорее домой, сынок, – сказал он, взял Кисю за руку и повел домой. По дороге думал: может, он вернулся слишком поздно, и Кисю не выдержал одиночества; хорошо, что ужин уже должен готовый стоять в шкафу.

Кисю не произнес ни слова, только старик вздыхал.

Как только они вернулись домой, он сразу же разжег в очаге огонь пожарче и усадил возле него Кисю. Достал из шкафа еду, но накормил только Кисю, сам есть не стал. Кисю послушно съел все, даже долю старика. Время от времени дядя Гэн смотрел на него, прикрывал глаза и вздыхал.

– Подвинься ближе к огню, – сказал старик, когда Кисю доел. – Ну как, вкусно было?

Кисю, сонно посмотрев на него, легонько кивнул. Заметив, что его уже клонит в сон, старик ласково сказал:

– Ложись спать, если хочешь.

Он сам постелил ему постель. Уложив Кисю, старик в одиночестве уселся перед очагом, не двигаясь и закрыв глаза. Даже когда огонь в очаге начал догорать, он не подбросил еще хвороста; красные отблески пламени плясали на лице, которое долгие пятьдесят лет он подставлял морскому ветру. На щеках мерцали слезы. Слышно было лишь, как ветер шумит над крышей и завывает в кроне сосны у ворот.

На следующее утро дядя Гэн снова накормил только Кисю – у него самого голова была слишком тяжелой и невыносимо пересохло в горле, поэтому он лишь пил воду. Через некоторое время он взял руку Кисю и прижал к своему лбу, видимо, заметив у себя жар. «Просто немного простыл», – подумал он и решил отлежаться. Дядю Гэна редко валила с ног болезнь.

– Завтра как рукой снимет. Иди сюда, расскажу тебе кое-что. – Он поманил Кисю, усадил его возле своего изголовья и начал рассказывать одну историю за другой. Такие истории обычно рассказывают детям лет восьми: про большую страшную рыбу под названием акула и подобные. Через некоторое время он спросил, глядя в лицо Кисю:

– По матери скучаешь?

Кисю с непонимающим видом смотрел на него.

– Оставайся у меня, я буду тебе отцом… – не договорив, дядя Гэн горько вздохнул. – Послезавтра отведу тебя вечером на представление. Слышал, «Авано Дзюробэя» играют. Может, если посмотришь его, в тебе проснется живая душа, и ты начнешь считать меня за отца. Тогда-то я тебе отцом и стану.

После этого дядя Гэн завел разговор о представлениях, которые видел раньше, и даже потихоньку начал напевать песнь паломника, но, вспомнив о чем-то грустном, заплакал. Кисю, казалось, не понимал ничего из того, что говорил старик.

– Ладно, ладно, с чужих слов и правда ничего не понять, сам увидишь – тоже, наверное, заплачешь, – закончил он с тяжелым вздохом. Утомившись, он ненадолго задремал.

А когда проснулся, Кисю у изголовья не было. «Кисю! Сынок!» – позвал он. Откуда ни возьмись появилась нищенка с окровавленной половиной лица и сказала: «Кисю мой сын». А он смотрел на нее и понимал, что она осталась такой же, как он видел ее в молодости. Это была Юри.

«Что ты сделал с Коскэ? – сказала она. – Пока я спала, он куда-то убежал. Приходи, приходи, приходи ко мне да отыщи его. Смотри, вон он, выкапывает из мусорной кучи огрызок дайкона!»

Тут она закричала и заплакала, а следом появилась его мать и назвала его «сынок». «Ты не видел представление?» – спросила она и указала пальцем. Сцену так ярко освещали свечи, что глазам было больно. Глаза матери покраснели и опухли, словно она плакала; он ел только сладости и заснул, положив головку матери на колени. А потом сон рассыпался, словно мать растолкала его. Дядя Гэн приподнялся с тяжелой головой.

– Сынок, какой же страшный сон я сейчас увидел, – сказал он, оглядываясь по сторонам. Кисю нигде не было. – Сынок! – хрипло позвал он. Ответа не последовало. Только жутко завывал ветер за окном.

Сейчас дядя Гэн спит или нет? Откинув одеяло, он подскочил на ноги, продолжая звать Кисю, но в глазах у него потемнело, и он снова упал на постель. Старику показалось, что он погружается в бездну и волны пытаются разбить ему голову.

В тот день дядя Гэн не вставая лежал в постели, накрывшись одеялом с головой, ничего не ел и даже не шевелился. С самого утра ветер дул все сильнее, и волны со страшным гулом бились о берег. В тот день никто с залива не отправлялся в городок, и никто из городка не собирался на острова, поэтому к лодочнику никто не приходил. Когда стемнело, волны с жутким грохотом обрушились на причал, словно совсем озверев и намереваясь его разломать.

Едва занялось утро и небо на востоке побелело, люди поднялись с постелей, накинули плащи и с зажженными лодочными фонарями собрались у причала. Тот остался цел и невредим. Ветер уже стих, но волны еще были высоки и грохотали в открытом море, словно гром; когда они разбивались о берег, брызги окатывали взморье, подобно дождю. Осматривая обломки, люди увидели,