Туман над рекой - Доппо Куникида

четыре-пять лет назад летним вечером мы с другом отправились погулять по окрестностям. Было около восьми часов, когда мы шли по одному из мостов в верховье водохранилища Канда. Вечер выдался ясный, лунный, дул свежий ветер, поля и деревья были словно окутаны белым полупрозрачным шелком – словом, прекрасный вечер. На мосту стояли четверо или пятеро деревенских; прислонившись к перилам, они обсуждали что-то, смеялись и пели. Среди них был один старик, который все время вмешивался то в разговор молодых, то в пение. Луна светила ярко, и перед нами словно разворачивалась сцена из пасторали, вписанная в овальную раму, – такой был вид. Мы тоже примешались к этой картине, прислонившись к перилам и любуясь луной, которая отчетливо отражалась в плавно текущей воде. Над самой ее поверхностью кружила мошкара, оставляя тонкие круги, от которых казалось, что на поверхности луны остаются мелкие морщинки. Река то, изгибаясь, вытекала из леса, то, описав полукруг, опять скрывалась в лесу. Рассеянный кронами деревьев лунный свет мерцал на водной глади. На четыре или пять сяку над водой сгущалась туманная дымка.

Был сезон дайкона, и, бродя по окрестностям, мы тут и там видели, как крестьяне отмывают его от земли по берегам ручейков.

9

Я непременно хотел бы описать все эти уголки Токио: не только Догэндзака или Сироганэ, но и улицы Футю, Омэ, тракт Накахара, тракт в Сэтагая – все места, где город вторгается в леса и поля, все эти городские улочки и почтовые станции, место, где жизнь человека сочетается с жизнью дикой природы и пейзаж являет собой совершенно особое зрелище; разве не удивительно, что они будят во мне вдохновение, которое охватывает меня целиком и полностью? Почему такие места вызывают у нас подобные чувства? Пожалуй, я мог бы ответить на этот вопрос. Вероятно, дело в том, что когда ты наблюдаешь за людьми в предместьях, у тебя создается ощущение, что ты видишь картину всего общества в мелком масштабе. Иными словами, тебе кажется, что перед тобой всегда прячутся две-три истории, которые возбудят интерес и городского, и сельского жителя, маленькие истории, печальные или же неудержимо смешные. Особенность этих мест, полагаю, и в том, что и налет городской жизни, и следы жизни деревенской равномерно смешиваются здесь воедино.

Смотри, вот свернулась клубком одноглазая собака. Пожалуй, имя этой собаки известно всему предместью, но и только.

Смотри, вон там маленькая закусочная. За сёдзи силуэт женщины, которая кричит что-то дрожащим голосом: то ли плачет, то ли смеется. На улице уже сгустилась темнота и пахнет не то дымом, не то землей. Мимо друг за другом проезжают две или три телеги, и грохот этих пустых телег бьет по ушам и сразу затихает, но, едва стихнув, раздается снова.[15]

Смотри, вон возле кузницы стоят две вьючные лошади, а рядом в их тени о чем-то тихо переговариваются двое или трое мужчин. На наковальне лежит раскаленная докрасна подкова, искры рассекают ночную тьму, долетая до самой дороги. Один из беседующих смеется над чем-то. Луна повисла над кронами дубов за домами, и крыши на противоположной стороне улицы белеют в ночи.

От масляного фонаря поднимается черный жирный дым, и в это время мимо с криками пробегает десяток с лишним человек: и деревенских, и городских. Тут и там выставлены рядами кучи самых разных овощей. Здесь маленький рынок, где торгуют овощами и рисом.

Можно подумать, что сразу же после заката дома погружаются в сон, но кое-где за сёдзи виднеется огонь и до двух часов ночи. От лачуги за цирюльней до самой улицы доносится мычание коровы, старик – торговец натто, живущий рядом с кабаком, – каждый день ранним утром выходит из дома и, хрипло выкрикивая: «Натто! Натто!», – уходит в город. Летние ночи коротки: не успел оглянуться, как уже светает, и мимо проезжают груженые телеги. Они бесконечно стучат и грохочут. В девять-десять утра высоко в кронах деревьев, виднеющихся за домами, начинают стрекотать цикады. Становится все жарче и жарче. В воздухе стоят пыль и песок, поднятые лошадиными копытами и тележными колесами. Стая мух летает по всей улице: от дома к дому, от лошади к лошади.

И все же, когда раздается приглушенный полуденный выстрел, где-то вдалеке в небе над столицей слышится свист парового гудка.

Незабвенные

Если перебраться через Тамагаву на переправе Футако и пройти еще немного дальше, вы окажетесь в почтовом городке Мидзоногути. Там есть гостиница под названием «Камэя». Дело было в самом начале марта. В тот день небо заволокло тучами, с севера дул сильный ветер, и городок, и без того унылый, являл собой еще более мрачное зрелище. Подхваченные ветром, кружились и падали на землю капли воды с краев южных карнизов высоких и низких соломенных крыш, на которых еще лежал выпавший накануне снег. Даже по грязной воде, скопившейся в следах от соломенных сандалий, пробегала стылая рябь. Едва солнце зашло, как большая часть заведений оказалась закрыта. На темный городок опустилась тишина. Только из-за сёдзи гостиницы «Камэя» пробивался свет, но этой ночью постояльцев почти не было, и внутри тоже царила тишина, только время от времени слышался стук выбиваемой о край очага трубки с толстым чубуком.

Неожиданно, сдвинув сёдзи, внутрь вошел человек. Даже не взглянув в сторону удивленного хозяина, сидевшего у очага и погруженного в подсчеты в уме, мужчина в три широких шага пересек земляной пол перед входом и оказался прямо перед ним. На вид вошедшему недоставало двух-трех лет до тридцати, одет он был по-дорожному: в европейский костюм, гамаши и соломенные сандалии. На голове у него было охотничье кепи, в правой руке он держал зонтик, а в левой – маленькую сумку, зажав ее под мышкой.

– Мне нужна комната на одну ночь.

Хозяин оглядел вошедшего, но ничего не успел ответить, как в глубине гостиницы кто-то хлопнул в ладоши.

– В шестой зовут! – протяжно крикнул хозяин. – А вы откуда будете? – спросил он у гостя, не поднимаясь с места. Тот расправил плечи и, хоть и выглядел слегка недовольным, внезапно с гордостью улыбнулся.

– Я? Я из Токио!

– И куда же вы направляетесь?

– В Хатиодзи, – ответил гость и, присев, начал распускать завязки на гамашах.

– Ох и странной же вы дорогой идете из Токио в Хатиодзи, – заметил хозяин и окинул гостя подозрительным взглядом, словно желая добавить что-то еще. Тот сразу же спохватился.

– Да нет, сам-то я из Токио, но сегодня иду не оттуда. Сегодня я вечером вышел из Кавасаки, и вот уже стемнело. Дайте немного горячей воды.

– Эй, принеси горячей воды!.. Эх и холодно же было сегодня, а в Хатиодзи еще холоднее, – хозяин заговорил любезнее, но по нему заметно было, что обычно он приветливостью не отличается. Ему было шестьдесят лет, его тучное тело было облачено в ватный хантэн так, что казалось, будто круглая голова лежит прямо на плечах, глаза на широком мясистом лице смотрели куда-то вниз. Почему-то создавалось впечатление, что он довольно упрям. «Но все-таки это честный человек», – сразу же подумал гость.[16]

Он вымыл ноги, но не успел их вытереть, как хозяин сердито крикнул:

– Проводи гостя в седьмую!

Больше он ничего не сказал и даже взглядом гостя не проводил. Из кухни вышел черный кот, бесшумно запрыгнул хозяину на колени и свернулся калачиком. Тот, словно не замечая этого, неподвижно сидел, прикрыв глаза. Через некоторое время он потянулся рукой к табакерке и толстыми пальцами взял щепотку табака.

– Как шестой освободит ванну, проводи туда гостя из седьмой!

Испуганный криком, кот соскочил с его колен.

– Дурак! Я же не тебе кричу!

Но кот уже убежал обратно в кухню. Напольные часы мерно пробили восемь.

– Слушай, бабка, Китидзо-то уже, наверное, в сон клонит, положи ему грелку в постель да отправляй спать, а то сколько можно? – судя по голосу, хозяина и самого клонило в сон.

– Так ведь Китидзо здесь, уроки повторяет, – раздался голос с кухни.

– А, вот оно что. Китидзо, иди уже спать, завтра встанешь пораньше и повторишь. Бабка, давай, отнеси уже грелку поскорее.

– Сейчас отнесу.