Туман над рекой - Доппо Куникида

– Эй! Томиока-кун! Еще рано спать, Томиока-кун! Опять спишь без задних ног, Томиока-кун! – я звал уже во весь голос.

Он и не думал просыпаться, спал так тихо, что я не слышал даже его дыхания. В этот момент из соседней комнаты донеслись шаги и створка фусума отодвинулась. Я сразу догадался, что это старая служанка. Она заглянула в комнату.[21]

– Ох, а мне показалось, будто чей-то голос слышался, – пробормотала она и собралась было уйти.

– Бабушка, разбуди хозяина, будь добра. В такое время, и уже спит, – позвал я из-за окна в этот момент. Она явно испугалась.

– Ох, это вы? А хозяина дома-то и нет, он сегодня со службы ушел пораньше, а как пришел домой, сразу же сказал, что ему кое-куда надо сходить, да и ушел, уж простите, – и она смущенно засмеялась.

– Вот как, а разве это не Томиока-кун там спит? Вон там, посмотрите, вон он, – показал я на темный силуэт у стены.

– Охо-хо, и когда же он вернуться успел? – старушка подошла к Томиоке. – Вставайте, вставайте, хозяин, – позвала она, дотронувшись до его плеча.

Томиока вставать и не думал.

– Ну и крепко же он спит, – не успел я договорить, как О-Маса (так звали старушку) вдруг вскрикнула. – Что такое?

– Хозяин, хозяин! Ох, какой ужас!

– Да что там, что?

– Да тут кинжал!

Старушка отступила назад на два-три шага, а я одним прыжком оказался в комнате.

3

Томиока покончил с собой.

При всем желании я даже плакать не мог: это было настолько неожиданно, что слезы от потрясения отступили.

Я не чувствовал ничего определенного вроде печали или боли, как будто что-то упругое и липкое перекрыло источник всех чувств, комом собралось в груди так, что стало тяжело и душно, а кровь прилила к голове, и по всему телу пробежала какая-то зловещая дрожь.

Тело стало словно ватным; я как будто не мог успокоиться и одновременно оставался каким-то странно спокойным.

– Скорее, нужен свет! – наконец-то смог выкрикнуть я, и мой крик звучал как шепот. Служанка суетливо искала на столе, но, так и не найдя спичек, бросилась в другую комнату.

Я побежал следом за ней и крикнул:

– Свет я сам зажгу, сходи за врачом, скажи, пусть придет немедленно!

Взяв у старушки спички, я вернулся в кабинет, а О-Маса убежала через задний вход.

Когда я зажег стоявшую на столе лампу и по комнате разлился ее мягкий свет, кровь, которая растеклась до самых ножек стола, невыносимо заблестела.

К несчастью, Томиока был повернут прямо в мою сторону: глаза полуоткрыты, лицо наполовину покрыто кровью, зубы сжаты, кулаки стиснуты и тоже все в крови; похоже, вернувшись из министерства, он не переоделся, потому что был в европейском костюме; та половина лица, которая не испачкалась в крови, при свете лампы казалась еще бледнее. Не в силах выдержать такое душераздирающее зрелище, я хотел отвернуться, но вдруг заметил кинжал, лежавший рядом с покойным.

Я подошел ближе и дотронулся до тела, которое уже совершенно остыло. «Вот и все», – подумал я; пусть и прошло совсем немного времени, все уже было кончено.

Мой друг покончил с собой, прямо передо мной лежит его окровавленное тело – да что же это такое? Я рухнул на стул и пристально посмотрел на мертвого Томиоку. К тому времени мои чувства немного прояснились, теперь мне казалось, что я сплю, и я подумал, не может ли это все на самом деле быть сном?

«Но это был не сон, все произошло наяву, Томиока умер на самом деле», – снова подумал я, но все равно какая-то часть меня продолжала верить, что все это может быть сном; я просто констатировал, что он действительно умер, как указывая на камень, мы говорим, что это камень.

И все же! Какая для меня в тот момент была разница, сон это или явь? Даже когда мы видим сон, мы чувствуем, что внутри него что-то вполне реально, а я и в реальности, видя перед собой смерть и убедившись в том, что все это наяву, не вижу в этом никакого смысла и не нахожу в себе никаких чувств.

Тень смерти нависла над этой залитой кровью комнатой, но я словно был далеко от смерти Томиоки, как земля далека от неба, и в моей голове Томиока совершенно точно был жив и улыбался; и вид, и привычки его оставались прежними – словом, я невероятно ясно видел его живым, бодрым, таким же, каким он был всегда. Когда я открывал глаза, передо мной лежало мертвое тело Томиоки, залитое кровью, когда закрывал – он оказывался живым. В тот момент для моей души истиной, имеющей силу, была не подлинная смерть, лежавшая прямо передо мной, а призрачная тень покойного, запечатленная в моей памяти.

В этот момент порыв ветра закачал деревья в саду, ворвался в комнату, и огонек лампы в мгновение ока погас. Комната погрузилась во мрак.

Я навсегда запомнил, как тогда перед моими глазами одновременно лежало во мраке окровавленное тело Томиоки и отчетливо виделся его живой образ.

Как только я снова зажег лампу, появился врач по имени Гото, невозмутимый неопрятно одетый мужчина лет тридцати шести.

– Доктор, вот смотрите, что у нас тут случилось… – тяжело дыша, сказала старушка.

Гото тихо поздоровался со мной, оглядел тело и сказал:

– Ну и ну…

– Похоже, уже ничего не поделать, и все-таки, вдруг… – я присел рядом с телом. Гото осмотрел рану.

– Судя по всему, он перерезал артерию и умер от потери крови…

– Доктор, еще можно что-нибудь сделать? – испуганно спросила старушка.

– Нет, тут уже даже операция не поможет, – с невероятным хладнокровием ответил доктор. – Даже если бы врач был рядом, когда он перерезал артерию, оперировать следовало бы сразу же, иначе не спасти, – добавил он столь же сдержанно и попросил принести воды.

4

Так как смерть наступила не от естественных причин, тем же вечером пришли и из полиции; пока полицейские занимались оформлением протокола, я отправился все рассказать двоим друзьям, которые жили неподалеку, и привел их с собой, чтобы они помогли мне со всем, что полагалось сделать. Во время хлопот из-за смерти Томиоки мы словно забыли, что он мертв, и, вне всякого сомнения, нам всем казалось, что мы делаем все, что можем, ради живого друга.

У Томиоки было мало друзей, но все – близкие. Стоило нам отправить им телеграмму с известиями, пятеро или шестеро из них примчались сразу же; все были потрясены, все спрашивали, почему он покончил с собой, но никто не знал ответа; кто сидел, опустив голову, погруженный в молчание, кто, мрачнее тучи, глотал слезы, но все без исключения задавали друг другу один и тот же вопрос: «Почему?»

– Оно-кун, у тебя есть предположения? – спросил один из них, сидя передо мной и глядя прямо на меня, видимо, потому что я был в более сердечной дружбе с покойным, чем все остальные.

– Нет, я и сам об этом думал, но ничего особенного припомнить не могу. Слишком уж это странно. Бабушка, не помнишь, в каком он состоянии был, когда вернулся сегодня со службы?

– Да вроде бы ничего особенного, только что не шутил, как обычно, да был немного бледный. Просто сказал, что сходит кое-куда ненадолго и сразу же ушел. Я-то даже и не знала, что он сразу же забрался обратно через окно… – ответила заплаканная старушка, словно оправдываясь.

Ничего похожего на предсмертную записку не нашли, в дневнике последней записью были стихи:

«Вот так впустую

Минул сегодня

Еще один день».

Но едва ли в них следовало искать какой-то смысл, да и Томиока, человек трудолюбивый, имел привычку вздыхать о зря проходящих днях и месяцах. Все единодушно решили, что в стихах ничего подозрительного нет.

Мы подумали, что он мог покончить с собой, устав от жизни, но хоть и мне, и остальным казалось, что в характере Томиоки было некое уныние, все же от него самого мы не слышали ничего пессимистичного;