Туман над рекой - Доппо Куникида

но и откровенно оптимистичных мыслей он не высказывал. Томиока был человеком спокойным, меланхоличным, очень начитанным, предпочитал иностранные труды по естественным наукам; со мной он больше всего любил беседовать о математике и с радостью изучал сложные задачи, которые я ему предлагал.

Возможно, он помешался, но никаких предпосылок к этому мы не видели. Что, если это было внезапное помутнение рассудка? Ни я, ни все остальные не могли понять, почему же Томиока покончил с собой, и меня не покидало странное мучительное ощущение, будто нам загадали какую-то страшную загадку, и мы не можем найти ответ, словно все мы, пока пытались разгадать причину, и вовсе забыли о самой его смерти.

– Не могло же это быть из-за несчастной любви?

– Нет, едва ли.

– Ну, и Томиока был мужчиной, нельзя это исключать.

– Да разве он был таким человеком, который убьет себя из-за любви? Нет, вряд ли.

– А я бы так не сказал.

– А что, есть предположения?

– Нет, ничего такого.

– Может, Томиока был как раз таким. Бывали уже подобные случаи.

Я не вмешивался в этот разговор, но в мыслях снова всплывал живой Томиока. Я вспоминал его, пытаясь связать все это с его наружностью и манерами, намереваясь найти в них хоть какие-то признаки несчастной любви, но разумеется, не нашел ни одного. Должно быть, все остальные тоже рисовали его у себя в памяти и пытались найти в его облике какие-нибудь намеки. Тело Томиоки лежало в соседней комнате, а мы сидели и сплетничали о нем: всем было больно узнать о его смерти, поэтому и хотели разгадать причину.

Помимо внезапного помешательства, никаких причин больше никто не мог придумать.

– Я слышал, это часто случается с людьми вроде Томиоки.

– Ну необязательно, но с такой жизнью, как у него, кто угодно свихнется.

– Помешательство – звучит странно, но, выходит, Томиока не выдержал давления в своей душе.

– А может, это наследственное?

– Томиока как-то говорил, что его отец рано умер.

– Наверное, тоже самоубийство.

– То есть это все-таки могло быть что-то наследственное.

– Может быть, – ответил я.

Наконец все, кажется, удовлетворились этим заключением, и теперь скорбь от смерти Томиоки стала вдруг особенно острой. Здесь собрались его сердечные друзья, и неудивительно, что всем нам было горько от мысли, что он встретил неожиданную и жестокую смерть.

– Но как же будет плакать его мать, когда приедет! Смотреть будет тяжело.

– Я как подумаю об этом, так сердце сжимается… Как представлю себе ее слезы… Да и я совсем ничего не заметила, нет мне за такое прощения… – старая служанка и сама не могла сдержать слез.

В этот момент пришла ответная телеграмма из Киото: «Мать уже выезжает».

– Ох, вот и матушка едет! – старушка разрыдалась, а мы обменялись долгими взглядами.

5

Посоветовавшись между собой, мы решили сначала отправить в Киото телеграмму о том, что Томиока внезапно заболел, а уже наутро – сообщение о смерти: рассудили, что о самоубийстве лучше будет рассказать родственникам уже по их приезде в столицу. Мы не хотели, чтобы приезжала мать, но наша хитрость оказалась бесполезной, и ответная телеграмма привела нас в замешательство.

По одному взгляду на мать Томиоки становилось ясно, что это нервная и чувствительная женщина. Увидев мертвое тело сына, она зашлась громкими рыданиями, и ни старушка служанка, ни я, ни другие друзья Томиоки не могли ее успокоить; мое сердце сжималось от скорби, и я едва мог усидеть на месте.

Несчастная мать все расспрашивала служанку, и та, плача, рассказывала ей все до мельчайших подробностей о жизни Томиоки; глаза матери опухли от слез. Нас она тоже расспрашивала о нашей дружбе с ним, благодарила за все, что мы для него сделали, и говорила:

– Что уж плакать теперь, ничего не поделаешь, надо перестать, – а слезы лились по ее щекам.

На следующий день тело отправили в крематорий в деревне Отиай, и Томиока Такэдзиро обратился в столб дыма, в горстку пепла, в урну с останками.

Я не видел, как он дымом поднимается в небо: гроб отправили в печь днем, но кремировали ночью, и мы при этом не присутствовали.

Вместе с матерью я пришел за останками: одежда и плоть полностью обратились в пепел и облекли кости легким покровом.

На следующий вечер мать Томиоки уехала обратно в Киото поездом, отходившим в девять пятьдесят пять, а я проводил ее до станции Симбаси вместе со старушкой-служанкой и несколькими друзьями.

Пока я покупал билеты и сдавал багаж, мать Томиоки и служанка, обе заплаканные, время от времени о чем-то переговаривались, а друзья стояли чуть поодаль от них и рассеянно смотрели на суетящуюся вокруг толпу. Мать то и дело поглядывала на сверток, который держала в руках: это была урна с прахом, уложенная в коробку и завернутая в платок.

Мы переговаривались между собой почти шепотом и были настолько печальны, что невольно привлекали к себе внимание толпы. Я все не находил себе места от какой-то непонятной тревоги, а служанка, нисколько не стесняясь чужих глаз, сложила руки перед грудью и молилась будде Амида, благоговейно поглядывая на урну.

Мы стояли на перроне, пока поезд не тронулся, а когда раздался свисток и состав двинулся с места, старушка-служанка сказала дрожащим голосом:

– Прощайте, госпожа Томиока, прощайте, матушка, прощайте!

После этого она снова начала повторять молитву, а мне вдруг стало грустно, как обычно бывает при расставании. Но не из-за отъезда матери, просто я ощутил что-то странное в том, что Томиока Такэдзиро, уже перешедший границу между тем и этим светом, возвращается домой в Киото. Охваченные тоской, мы все смотрели вслед поезду.

6

Мой рассказ о том, как мелкий чиновник Томиока Такэдзиро в припадке временного помешательства покончил с собой, как позаботились о покойном его друзья, как его мать приехала из Киото и вернулась обратно с урной, в которой лежал его прах, и как мы провожали ее на станции Симбаси, до крайности прост и почти не имеет смысла, но, обдумав свое душевное состояние с того момента, как я обнаружил тело, и до того, как проводил останки Томиоки со станции, и понаблюдав за его друзьями, я незаметно для себя столкнулся с одной истиной, полной глубокого смысла.

После этого я еще некоторое время мучительно ее обдумывал, и это осознание терзало меня все больше и больше.

Истина эта заключается в том, что человек не способен запросто смотреть в лицо смерти, а значит, человеческую душу никогда не затронет ее непостижимая тайна.

Я оплакивал Томиоку, его мать выплакала по нему все глаза, но это было не более чем сострадание к покойному, родившееся из инстинкта самосохранения всякого живого существа в сочетании с любовью; больше всего нас всех печалило расставание с ним, следовательно, люди утешают себя верой в то, что умершего ждет в дальнейшем вечная жизнь и что они расстаются с ним не навсегда, иначе большая часть человечества уже сдалась бы перед любыми невзгодами; к тому же наша скорбь по почившему вовсе не значит, что перед нами открывается тайна смерти.

В моей памяти навсегда остался живой Томиока, с которым мы были дружны. Я видел его окровавленное тело, и это тоже глубоко отпечаталось в моей памяти. Я видел и его прах, и кости, и они тоже остались у меня в голове. Я представлял себе, как идет дым из трубы крематория, воображал, как глубокой ночью, когда светят только звезды, он поднимается вверх и какое-то время плывет по небу, пока не развеется и не растворится в вышине, и эта фантазия также осталась у меня в памяти, как если бы я видел все на самом деле. Когда я думаю о смерти Томиоки, все эти образы всего лишь один за другим всплывают у меня перед глазами.

Гоняясь за призраками, которые остались у меня в голове, я не могу разглядеть за ними саму смерть.

Улыбающийся живой Томиока в моих видениях – это точно он сам, но видение его, лежащего в комнате в луже крови, – это наполовину он, а наполовину видение мертвого тела любого обычного человека. Когда же он становится костями, облеченными в пепел, – это уже просто кости и пепел, которые почти не имеют отношения к Томиоке. Поэтому, когда я думаю о его смерти и вызываю в памяти все эти образы, я снова вижу, как Томиока