Туман над рекой - Доппо Куникида

передохнул в тени кедровой рощи. Он был робок, и теперь, когда ни с чем возвратился в дорогие его сердцу родные края, он не мог во весь голос заявить, что вернулся домой, не мог, широко размахивая руками, ступить на землю, где родился, и даже пойти в дом старшего брата, то есть в дом, где вырос и он сам, он не мог.

Он опасливо побрел куда глаза глядят и начал обходить одно за другим места из своих воспоминаний – ему казалось, что все это ему снится. Ведь город наверняка сильно изменился.

Но нет, не изменилось ничего. Разве что вот здесь, в стене, за двадцать лет стала больше дыра, которую когда-то Тоёкити из шалости проделал палкой.

Но теперь Тоёкити казалось, что улицы стали уже, чем раньше, деревья разрослись, и весь город будто бы погрустнел. Цикады монотонно стрекотали сонными голосами, ярко светило солнце, и стояла такая тишина, словно все дома разом погрузились в сон.

Он обошел живую изгородь из кедров; над покрытой черепицей оградой в конце улицы ярко зеленели на фоне неба ветви индийской сирени; ограда утопала в побегах дикого винограда, а сбоку виднелись ворота. На них отбрасывали густую тень вечнозеленый дуб, слива, померанец и другие садовые деревья; прямо за воротами росли две или три веерных пальмы, и их широкие толстые листья покачивались на ветру и ярко блестели на солнце.

Чуть наклонившись, Тоёкити посмотрел на табличку с именем на воротах; и сама табличка, и чернила равно выцвели со временем. На табличке значилось «Катаяма Сиро». Это был друг детства Тоёкити.

«Похоже, у него все хорошо, – подумал он. – Наверное, и дети уже есть».

Тоёкити осторожно заглянул внутрь. От шелковичных деревьев к воротам неспешно шагали шесть или семь куриц под предводительством петуха.

Неожиданно раздался скрип колодезного ворота, и кто-то, видимо, хозяин дома, крикнул:

– О-Ясу, принеси тазик!

Тоёкити опасливо, словно ожидая нападения, огляделся по сторонам и поспешно свернул за угол. Вокруг не было ни души.

«Это Сиро, это Сиро», – Тоёкити с рассеянным видом прищурился и посмотрел вдаль, в конец узкой тенистой улочки, окруженной деревьями. Воздух вдалеке словно струился от жары.

Из-за бамбуковой изгороди прямо рядом с Тоёкити выбежала собака, посмотрела на него и подозрительно навострила уши, но со двора раздался громкий свист, потом еще один, и собака убежала. Тоёкити открыл глаза, словно только что проснулся, и на его лице промелькнула грустная улыбка.

Откуда ни возьмись появился мальчик лет двенадцати-тринадцати с удочкой в руке; он, похоже, не заметил Тоёкити и даже не посмотрел в его сторону. Вполголоса напевая что-то похожее на военный марш, он ушел дальше по улице, а немного погодя та же собака, что недавно выглядывала из-за изгороди, побежала следом за ним.

Тоёкити машинально пошел за ними, не отрывая глаз от спины мальчика и держась в нескольких десятках шагов. Хотя на самом деле их разделяло тридцать лет, Тоёкити казалось, что мальчик – это он сам в прошлом.

Неожиданно мальчик вместе с собакой куда-то скрылись, но прямо на углу показалось старое дерево, такое же, как много лет назад, и так же, как тогда, на ветках сидели цикады. «А, так вот куда он пошел!» – весело улыбнулся Тоёкити и, посмотрев вверх на сливовые деревья, свернул за угол.

У речки шириной не больше кэна, прятавшейся в тени ив, собралось несколько мальчишек. Тоёкити улыбнулся и быстрым шагом приблизился.[28]

Эта речка была притоком большой реки и с давних пор любимым местом для рыбалки у местной ребятни. Тоёкити присел в тени ивы, впервые за много лет снова глядя, как она отражается в реке. Здесь русло резко расширялось, и речка становилась глубже, тише, медленнее и темнее.

Пробивавшийся сквозь крону солнечный свет пронизывал воду золотыми нитями; вода была совсем прозрачной, и камешки на дне мерцали серебром и казались драгоценными камнями. Мальчишки заняли позиции у корней другой ивы и ловили рыбу, но вот один из них, тоже двенадцати-тринадцати лет, повернулся к пришедшему.

– Хияма! Смотри! – мальчик продемонстрировал другу окуня с красным животом длиной примерно в сяку и с гордостью улыбнулся.

– Уэда, не хвастайся! – крикнул другой мальчик.

Тоёкити резко поднялся с места и, нахмурив брови и прищурив глаза, всмотрелся в лицо мальчика, которого назвали Уэда, а потом направился прямо к нему.

– Покажи и мне тоже, – сказал он, изучая мальчика.

Мальчик с сомнением посмотрел на Тоёкити, а потом с равнодушным видом протянул ему корзину с рыбой.

– Ага, ясно, – Тоёкити заглянул в корзинку, снова пристально посмотрел на мальчика и коротко кивнул. – Понятно, понятно.

– Правда здоровенный? – выпалил мальчик и, взяв корзину, поставил ее в воду. Он смотрел на дно реки и словно забыл, что рядом есть кто-то еще.

Тоёкити растерялся. «Это точно сын брата, так на него похож, и голос в точности как у него». Он снова окинул взглядом профиль мальчика: тот был словно точная копия брата.

Длинные зеленые листья ив блестели на солнце, легкий ветер перебирал их, вплетая в них черные тени. В прохладной тени на берегу реки кругленький упитанный мальчик, увлеченный рыбалкой, неотрывно вглядывался в зеленую глубину. И вот этот мальчик, отойдя немного, присел на корень ивы – и он снова одинокий странник, в изношенной одежде, с усталым лицом, словно пробудившись ото сна, смотрит на других мальчишек. Выше склонившихся над водой ив виднелись руины каменных стен на горе, где когда-то стоял замок. Воздух в самом начале осени прозрачен, а солнце светит достаточно ярко, чтобы мир вокруг казался картиной, исполненной глубокого смысла.

Глаза Тоёкити наполнились слезами. Он моргнул, пытаясь их сдержать, но те все равно потекли по лицу. Душа его наполнилась невыразимым теплом, и из ее глубины поднялось то самое ощущение: «Да, вот место, где я родился, и здесь я умру, и я рад этому. Наконец-то я обрел покой». Ему казалось, что все многолетние тяготы и страдания сваливаются с него, словно срезанная кожура.

– Как зовут твоего отца? – добродушно спросил Тоёкити, снова подойдя к мальчику.

Тот посмотрел на него круглыми от удивления глазами.

– Канъити, ведь так? – спросил снова Тоёкити, пытаясь говорить еще более дружелюбно.

Мальчик ошарашенно уставился на него. Тоёкити усмехнулся и снова спросил:

– Канъити-сан здоров?

– Ну да, все хорошо.

– Ну тогда и я спокоен, прямо гора с плеч свалилась. Отец тебе не рассказывал, что у тебя есть дядя по имени Тоёкити?

Удивленный мальчик поднялся на ноги.

– А тебя как зовут?

– Гэндзо.

– Гэндзо, я твой дядя, Тоёкити.

Изменившись в лице, мальчик бросил удочку и вдруг бросился бежать в сторону домов.

Остальные мальчики тоже явно удивились и, с подозрением глядя на Тоёкити, быстро смотали удочки, подобрали корзины и потихоньку разбежались.

Тоёкити снова пал духом и рассеянно стоял на месте, глядя вслед убегающим мальчишкам.

– Уэда Тоё-сан вернулся домой, – удивились все, кто помнил его и сплетничал о нем.

Все, кого Тоёкити знал, когда ему было двадцать, теперь были немолоды: по сорок-пятьдесят лет, у всех дети, а у кого и внуки. Все приходили его навестить, даже женщины, которые когда-то были юными красавицами, а теперь стали тетушками.

Люди поражались, видя, как он постарел. Радовались, что он жив и здоров. Жалели его, ведь он вернулся, так ничего и не нажив, без гроша в кармане. Они смеялись, плакали и утешали его, насколько хватало слов утешения.

О родина! Все эти двадцать лет Тоёкити не забывал о ней ни на день, ни когда дела шли хорошо, ни когда все шло прахом. И теперь, когда он потерял все и вернулся, он не ожидал, что люди будут так добры к нему.

Он удивлялся, почему все, начиная с его брата, ему сочувствуют. И плакал одновременно от радости и от грусти: разочаровавшись во всем и быстро постарев, он из моря нищеты, где не было надежды, прибился к берегу острова, где тоже не было надежды, но был покой.

Брат от всей души заботился о несчастном страннике. Его дети тоже привязались к нему, и он стал им хорошим дядей. У Канъити было трое детей: