Туман над рекой - Доппо Куникида

О-Хана пятнадцати лет, Гэндзо, которого мы уже знаем, и младший Исаму, очаровательный малыш лет семи.

О-Хана утешала дядю, Гэндзо играл с ним, а Исаму пользовался его полным расположением. Когда О-Хана, присев на каменные ступеньки перед амбаром, напевала песни, Тоёкити слушал и дремал, прислонившись к дальнему окну чайной комнаты; вместе с Гэндзо он ходил на рыбалку и дремал над удочкой, пока они ловили рыбу; для Исаму же он становился лошадкой и торжественным шагом катал его по гостиной, а когда Исаму требовал заржать, путал конское ржание с коровьим мычанием, что сердило малыша, но веселило всех остальных в доме.

Через некоторое время он начал учить О-Хану и Гэндзо чтению «Ханьшу», началам математики и английского; уроки превращались в сплошную игру и не особенно продвигались, но люди заговорили о том, что неплохо бы Тоёкити собрать детей и начать давать им частные уроки: и самому, мол, польза, и людям. Канъити, разумеется, одобрил эту идею и сам предложил ее брату.[29]

Тоёкити согласился. В душе он даже немного обрадовался. По правде говоря, он уже не так наслаждался спокойствием и немало мучился от мысли, что так и проведет остаток дней без дела и закончит жизнь впустую, сидя на шее у родственников.

Так прошел месяц полной тупой безмятежности жизни без надежд. Тоёкити больше не проводил все время в дреме под песни О-Ханы; когда осеннее небо стало ясным, а свет звезд – свежим, он стал в сопровождении племянницы прогуливаться по берегу, и, когда она тихонько напевала что-нибудь грустное, сердце его слегка трепетало, и прошлая жизнь – когда какой бы крах он ни терпел, как бы ни досадовал об этом, он трудился, вкладывая в работу все силы, – казалась ему приятнее тихой нынешней.

Он думал, что, уехав в чужие края, он ничего не добился не только по своей вине, но главным образом еще и потому, что люди в тех краях бессердечны. Если бы он оказался среди таких же добрых, как в его родном городке, людей, его труды наверняка увенчались бы хоть каким-то успехом, и он никогда бы не потерпел тех неудач, которые его преследовали.

Он не знал себя самого. Он не знал, насколько он слаб характером. Он с радостью согласился давать уроки, потому что едва ли полностью отдавал себе отчет даже в том, за какую работу берется.

Пророчество старика Кедровые Усы сбылось даже здесь, словно и сейчас оно определяло судьбу Тоёкити.

Был ясный лунный вечер, около десяти часов. Тоёкити в одиночестве, в сопровождении только собственной тени, поднялся по узкой заросшей тропке на утес на берегу большой реки, там, где она резко поворачивала, огибая подножие горы, на которой раньше стоял замок.

Из зарослей тропинка вела на кладбище. Древние надгробия, беспорядочно стоявшие на высоком утесе, в лунном свете казались белыми. Тоёкити прошел меж могил туда, где на небольшой возвышенности стояло в ряд еще несколько десятков, и остановился перед маленьким надгробием в корнях сосны.

Здесь покоился Намики Дзэмбэй, старик Кедровые Усы, которого не стало семь лет назад.

В тот день Тоёкити с братом начали готовиться к открытию школы для дополнительных занятий, для которой взяли в аренду под классы додзё семьи Катаяма. Это был зал четыре на пять кэн с дощатым полом; когда-то Тоёкити, еще ученик младших классов, после школы вместе с мальчишками из этого дома носился по нему как главный заводила. До Реставрации же тут было самое настоящее додзё.

Люди хлопотали изо всех сил: собрали столы и скамьи для двадцати учеников, что-то нашли в кладовых в местной управе, что-то собрали по углам склада в начальной школе. Половина всего этого добра была сломана и ни на что не годилась, но все починили к назначенному сроку.

Завтра Тоёкити предстояло открыть курсы, он сам готовился к этому и даже делал наброски для торжественной речи. На жилых улочках И. в преддверии этого дня слышалось больше разговоров и смеха, и даже обычно тихая и мрачная кедровая роща будто стала выглядеть иначе.

О-Хана разучивала для дяди государственный гимн; Гэндзо, узнав, что дядя будет учителем, несколько дней ходил по школе, задрав нос; Исаму же совсем не понимал, из-за чего такой шум.

Этим вечером Тоёкити заканчивал в додзё Катаяма последние приготовления к завтрашнему дню, но по пути домой неожиданно свернул с дороги и отправился к реке. Присев на могилу старика, Тоёкити смотрел на луну. Кедровые Усы не знал нынешнего Тоёкити, а тот не знал о пророчестве старика.

Бросив взгляд вниз, на реку, Тоёкити немного полюбовался родными местами. Через какое-то время он тяжело вздохнул, словно уже успел разочароваться.

На самом деле так оно и было. Душевные силы Тоёкити давно иссякли. Он ощущал только невыносимую усталость. Он перестал чувствовать взрывную силу, которая звучала в словах «Открыть собственные курсы!»

Горы, река и луна были все те же. Сколько мудрых людей из давних времен покоилось на этом кладбище? В этот момент Тоёкити ощутил, что река его собственной жизни стала напоминать бескрайний океан. Ему показалось, что между ним и его покойными друзьями осталась одна лишь полупрозрачная завеса.

Нет, конечно же нет, он просто устал. У него не осталось сил даже на то, чтобы пожелать стакан воды.

Бесшумно поднявшись на ноги, Тоёкити спустился на берег реки. Подойдя к самой кромке воды, он направился вниз по течению.

Луна светила все так же ярко. В реке отражался черный силуэт горы с руинами замка. Там, где течение было медленнее, вода напоминала зеркало, на мелководье же лунный свет рассеивался о быстрый поток, и волны ярко блестели. Тоёкити, которому казалось, что он видит сон, шел дальше вниз по течению.

К скале была привязана маленькая лодочка. Тоёкити прыгнул в нее, отвязал канат и взялся за шест. Он еще кое-что помнил из детских игр на реке, и лодка ровным ходом вышла на середину.

Он посмотрел вдаль: луна ярко освещала ему путь, и, словно во сне, лежал над поверхностью воды бледный туман. Направляясь прямо к нему, Тоёкити двинул шестом. Лодка пошла вниз по течению и скрылась вдали, где-то за туманом. Там, впереди, сразу за устьем реки, начиналось море.

Больше Тоёкити в И. так и не вернулся. Больше всех горевали по нему О-Хана и Гэндзо.

Охота на оленей

– Хочешь, я возьму тебя на охоту на оленей? – как-то спросил меня дядя Наканэ, и я заколебался. – Интересно будет, пойдем, – предложил он мне, добродушно улыбаясь.

– Да ведь у меня и ружья нет.

– Аха-ха-ха, вот даешь! Да ты и стрелять из него не умеешь, небось, просто посмотришь, как оно.

Мне тогда только исполнилось двенадцать. Дядя смеялся вполне справедливо: я не то что оленя – воробья и того бы не смог подстрелить. Но я столько раз слышал, как интересно охотиться на оленей, что решил пойти.

Вечером третьего декабря все охотники должны были собраться дома у Наканэ, и я тоже отправился к дяде. Мать не хотела меня отпускать, ей казалось, что это опасно, но отец сказал: «Иди, хоть наберешься духа мужества».

Когда я пришел, у дяди Наканэ уже собралось много народу: человек десять. Наблюдать предстояло только мне, единственному ребенку в отряде, а остальным было уже за тридцать, и все они пользовались большим уважением в наших местах.

Во-первых, сам дядя Наканэ служил директором банка, а кроме него здесь собрались и судья, и уездный начальник – в нашем небольшом районе все они были близко знакомы друг с другом и в разговоре между собой не особенно стеснялись.

В передней комнате на шесть татами была всего одна лампа; здесь стояло три или четыре жаровни, и собравшиеся сидели перед ними по двое-трое, смеялись и сквернословили, а в воздухе висел густой табачный дым.

В компании дядя Имаи был наделен самым громким голосом; он был самым бодрым и самым веселым, а еще самым толстым и старым. Мне он понравился больше всех.

В десять часов вечера отряд в одиннадцать человек вышел из городка. Пройдя чуть меньше