Туман над рекой - Доппо Куникида

одного ри, мы пришли на причал, сели в лодку и еще пять ри шли ночью по морю до бухты Саноура к мысу Цунодзаки. На рассвете добрались до бухты, и началась подготовка к охоте.

– Да мы прямо как разбойники! – смеясь, крикнул дядя Имаи густым голосом. Да уж, если на нас посмотреть, выглядели мы и вправду не как простые люди. На всех скромная, но добротная европейская одежда и соломенные сандалии с гамашами, у каждого в руке ружье, на головах разномастные уборы – настоящая шайка разбойников собралась в налет.

Да не простых разбойников, а весьма дерзких: по дороге в порт все десятеро болтали кто о чем, подняв немалый шум. Только я держался отдельно, молчал и шел следом за взрослыми, слушая их разговоры.

Говорили об охоте. В основном об охотничьих приемах или о чьих-то неудачах. Разумеется, дядя Имаи рассказывал самые забавные истории и смешил остальных. Когда же они не смеялись, он сам хохотал во весь голос.

Когда мы прибыли в порт, лодка уже была готова и ждала нас. Как только мы отошли от маленького причала в маленьком пустынном порту и поставили парус, подул попутный ветер, и судно, чуть покачиваясь, легко пошло вперед.

Никогда не забуду этот темный вечер в преддверии холодной зимней ночи: ясное небо с бесчисленными звездами над головой, темные волны, которые рассекал нос лодки, и черные силуэты островов.

В лодке все начали выпивать. Охотничьи рассказы продолжились, и я даже проникся к ним интересом, но все же не заметил сам, как заснул. Я спокойно спал сном праведника, и в моем сне, а может, и наяву, были только шум бьющихся о борт волн, похожий на шепот, и раскатистый смех, разделенные всего-то одной доской. Время от времени я просыпался и смотрел, как в тусклом свете судового фонаря веселятся взрослые, усевшись в кружок. Некоторые из них, утомленные сакэ и разговорами, дремали, прислонившись к борту. Дядя Имаи же все еще держался бодро.

– Вот ты из своего ружья можешь еще раз выстрелить, если промажешь, а я из своего не могу, трудновато, конечно, ну да что поделать, уж попасть в цель – так с одного выстрела, – сказал он и расхохотался.

Судья Ока что-то ему ответил, и он сразу же остыл, но я, сонный, не разобрал его слов.

– Току-сан, Току-сан! – закричал кто-то и потряс меня за плечо толстыми пальцами. Я сразу же подумал, что это дядя Имаи. – Току-сан, давай просыпайся, приехали, вставай!

– Спать хочется, – мне и правда еще хотелось спать. Но все уже собирались высаживаться на берег, и я поднялся, потирая глаза; первым, что я увидел, была луна, похожая на серп.

Лодка подошла к подножию горы то ли на островке, то ли на большой земле, и парус опустился. На берегу не мелькало ни огонька, слышался только шум прибоя, кругом было темно и тихо. К тому же холод так и пронизывал меня насквозь, а вершина горы в лунном свете казалась обледеневшей. На меня накатил какой-то необъяснимый страх.

Мы подходили все ближе к берегу, и теперь он вырисовывался достаточно отчетливо. Это была оконечность мыса Цуносаки в заливе Саноура, про который мне уже раньше рассказывали. На берегу был маленький причал, который и причалом-то было не назвать. Лодку пришвартовали к нему, и все высадились на берег.

Здесь стояла только одна рыбачья хижина, самая обычная, на пять кэн; когда мы всем отрядом, словно разбойники, собрались ввалиться в нее, нас вышел встретить старик лет шестидесяти, судя по всему, хозяин, который наверняка услышал нас еще издалека.

До рассвета мы остановились в этой хижине: бросив ружья, все расселись кто где и стали ждать, когда небо побелеет. Я все это время дремал у жаровни, а кое-кто из охотников, кто помоложе, продолжал пить, разливая сакэ по чайным чашкам. Дядя Имаи, который, видимо, все-таки утомился, лег рядом со мной и заснул как убитый. В свете жаровни его лоснящееся лицо отливало красным.

На улице меж тем становилось светлее. Все засуетились, и только дядя Имаи даже не пошевелился.

Я выскочил на улицу. Берег моря казался еще более унылым, чем ночью. Вокруг дома под стрехами висели для засушки иваси. В низине у горы виднелись поля, но все остальное заросло сплошной травой, среди которой тут и там торчали где одно, где два дерева. «Да водятся ли в таких местах олени?» – усомнился я.

По цвету неба и свету бледнеющей луны можно определить, какая сегодня будет погода. Ветер был свеж и холоден, луна светила словно издалека, небо высокое и ясное! Я подумал, что сегодня мы наверняка поймаем оленя.

– Току-сан, Току-сан, иди разбуди дядю Имаи! – позвали меня из дома; когда я вернулся, все уже собирались выходить, и только дядя Имаи еще похрапывал у жаровни.

– Дядя, дядя! – позвал я и потряс его за плечо, но он не просыпался. Разбудить его удалось, только схватив за волосы и подергав как следует.

– Ну, что творит малец! – сказал он, зевая во весь рот. – Вперед! За мною будет слава первого копья, вперед, в атаку! – прокричал он и первым выскочил из хижины. Я, словно оруженосец, побежал следом за ним.

Поднявшись по тропинке, ведущей наискось по пологому склону, мы оказались на гребне мыса; слева и справа от нас было море, а тропинка разделялась на две: одна вела дальше к самой вершине горы, вторая переваливала через гребень и вела вниз к заливу Наноура. В месте, где сходилось три тропинки, росла одинокая сосна. Мы передохнули под этой сосной и встретились с еще одной группой охотников, поднявшейся со стороны Наноура.

Со стороны Хюга-Нада вставало солнце, и мыс Цуносаки наполовину окутала багровая дымка. На горизонте, где бескрайнее море сливалось с водами Тихого океана, не было ни облачка, и над волнами отчетливо виднелся вдалеке остров Сикоку. Этот бескрайний пейзаж был так величествен, что от красоты дух захватывало.[30]

Вскоре после того, как мы развели большой костер, чтобы согреться, и сели ждать, со стороны Наноура появилось десять крупных охотничьих собак, а следом за ними – шестеро разномастно одетых охотников, куда больше похожих на настоящих разбойников.

Ружья у них были старые и довольно простые, но в их манере управляться с оружием чувствовались многолетний опыт и умение. Кроме того, для оленьей охоты они достаточно хорошо знали мыс Цуносаки, умели обращаться с охотничьими псами, поэтому, хоть и среди тех, с кем приехал я, кроме новичков были и опытные охотники, по сравнению с этими шестерыми они были как ученики рядом с учителями; так что во всем, что касалось оленьей охоты, следовало слушаться их.

И мы пошли в охотничьи угодья, это была равнина на отлогом склоне горы неподалеку от вершины мыса, буйно заросшая травой и колючими кустами. Я решил, что от начала и до самого конца не буду отходить от дяди Имаи ни на шаг.

Собаки выбежали на место предполагаемой охоты быстрее людей. Я вместе с дядей Имаи шел по гребню горы, и время от времени то тут, то там слышался яростный лай.

– Вон, выбежал! Гляди туда! Вон он, олень! Ну что, ну что?! Ух какой быстрый! – я посмотрел туда, куда указывал дядя, и увидел, как по залитому утренним солнцем склону горы мчится олень, а за ним, изрядно отставая, с лаем несутся две собаки.

Я видел оленей на картинках или уже убитыми, но, как живой олень бежит по горам, увидел впервые и от радости захлопал в ладоши. Увидев мой восторг, дядя Имаи широко улыбнулся.

– Гляди, сейчас я его подстрелю.

– Так ведь он убежал, не получится.

– Куда он убежит? За горой собаки, он повернет обратно, – со знанием дела сказал дядя.

Все разошлись по своим местам: дяде Имаи выпал холм как раз в той стороне, куда убежал олень, и мы вместе, продравшись через непролазные густые заросли, добрались до него и устроили там засаду.

– Сейчас смотри, будем ждать здесь, и олень сам на нас выбежит, – сказал дядя. Я, пристально вглядываясь в холмы вдалеке и равнину вокруг, ждал, когда же прибежит олень.

Может показаться, что для пятнадцати-шестнадцати охотников и десятка собак изловить оленя, который свободно бегает по горам и долинам, задача сложная, но мы находились