Туман над рекой - Доппо Куникида

на мысу, и горы, и долины были ограничены морем, поэтому у оленя оставалось не так много свободы, чтобы убежать. А со стороны деревень стояли высокие каменные стены, выстроенные, чтобы олени не разоряли поля, так что и там уйти у него не получилось бы. Все тропы, по которым мог убежать олень, знали и гончие, вот почему даже с меньшим количеством собак охотникам, если они действуют умеючи, загнать оленя вовсе не сложно.

Место дяди Имаи выходило как раз на тропу, которой бежал олень, поэтому мы не зря ждали, когда он появится.

«Гляди, гляди!» – говорил мне дядя с улыбкой знатока на квадратном, упитанном, чуть загорелом лице и с ружьем наготове, а я то и дело оглядывался по сторонам и, навострив уши, прислушивался.

Издалека доносился собачий лай. Время от времени кто-то то появлялся на склоне или гребне горы, то снова скрывался из виду; ярко светило солнце, дул свежий ветер, шумели заросли травы. И вдруг у меня округлились глаза. Дядя поудобнее перехватил ружье.

– Слушай, Току-сан, – сказал он немного погодя, – сейчас, похоже, кто-то стрелял вон там, где сосна, сбегай-ка посмотри. Похоже, одного уже изловили.

Я побежал туда, куда указал дядя. Это было небольшое плато выше по склону в трех-четырех тё от нас. Добравшись, я увидел оленя, повисшего в ветвях сосны, до которых мне было не дотянуться. Вокруг не было ни души. Все еще ребенок, я немного испугался, но подошел ближе к сосне и увидел, что этот олень безрогий и не такой уж большой; пуля угодила ему в ляжку. Мне стало жаль его: добродушная морда еще светилась жизнью, но он бессильно свисал с дерева, ноги его не двигались, и весь его вид невольно внушал сострадание.

Раздвигая густую траву, ко мне подошел один из охотников и, увидев меня, сказал:

– Смотри, парень, сейчас я еще одного подстрелю, размером с лошадь.

– Еще одного?

– Да я сегодня еще десять набить готов.

Я ему не поверил. Даже если ему и удастся подстрелить десяток оленей, едва ли он смог бы дотащить их до дома. Присев на камень, он закурил, но стоило ему затянуться два-три раза, откуда-то со стороны равнины раздался свист, и он сразу же скрылся в зарослях и совсем пропал из виду. Я тоже побежал обратно к дяде.

– Ну что, поймали? Еще бы! А сейчас смотри, мы тут самого большого возьмем.

Время шло к полудню, а оленя все не было видно. Вдруг где-то на склоне горы по другую сторону равнины раздались выстрелы и показался белый дымок. Присмотревшись, мы увидели, как на склоне показались трое, и один из них, присев на одно колено, несколько раз выстрелил. Сразу же раздался яростный собачий лай.

– Смотри, смотри! У моря! Уже загнали! В море, в море! – закричал дядя, подскочив с места. И правда, по морю кто-то плыл, хотя я не мог различить кто. Показалась маленькая лодка, и только я подумал, что она слишком далеко, как с лодки раздался выстрел и то, что плыло по морю, скрылось из виду. Спустя какое-то время лодка пошла обратно к берегу.

– Вот этот жирненький был. Хорош, хорош, – с довольным видом пробормотал дядя. – Току-сан, есть хочешь?

– Хочу.

– У меня обед с собой, давай поделюсь.

Дядя достал обед, и мы, усевшись на траву и вытянув ноги, начали есть. Никогда раньше еда не казалась мне настолько вкусной. Дядя вытащил фляжку тыкву-горлянку и отпил из нее. Пил он с явным удовольствием, прищелкивая языком.

– Чем больше изловим, тем вкуснее сакэ. Смотри, сейчас подстрелю самого большого, – с этими словами он потряс фляжку. – А до тех пор это оставим на потом.

Когда мы закончили трапезу, дядя прилег на траву. Времени было около часу дня; стояла зима, но края у нас южные, было тепло, как будто уже наступила весна, и под мягкими солнечными лучами, казалось, таяли и душа, и тело; даже в горах среди сухой травы вырисовывалось немало свежей зелени, блестящей на ветру в солнечном свете, синели спокойное море и безоблачное небо, на востоке сливаясь в бескрайнем просторе; горы Сикоку на севере казались совсем близкими, просто рукой подать; направо, на залитом солнце южном склоне таяли в воздухе едва заметные струйки дыма. Я во все глаза смотрел на расстилавшиеся вокруг меня красоты, и меня переполнял восторг, но через некоторое время веки все же отяжелели. Я осмотрелся: видимо, дядю разморило от сакэ, и он, подставив докрасна загорелое лицо солнцу, вовсю храпел.

Кто-то пробирался через заросли прямо в нашу сторону. Я посмотрел туда и увидел, что над травой возвышаются большие ветвистые рога. Олень! «Что делать?» – подумал я. Дядю я решил не будить, наверняка, проснувшись, он вскрикнет во весь голос: «Что такое?!» – и олень убежит. Недолго думая, я схватил дядино ружье, которое он поставил у ближайшей сосенки.

Олень совсем не замечал, что впереди кто-то есть, и тихо брел среди зарослей прямо к нам. Подойдя к дулу ружья на расстояние вытянутой руки, он остановился. Я не мог толком его разглядеть в густой траве, но, судя по рогам, это был очень большой олень.

В груди затрепетало от волнения. «Почему я не разбудил дядю?» – подумал я, но было уже поздно. Насколько же странное это было зрелище: мальчик двенадцати лет целится из ружья в оленя размером с небольшую лошадь.

Дрожащей рукой я что есть сил нажал на спусковой крючок. Раздался грохот, меня отбросило назад, а дядя подскочил с места.

– Ты чего? Осторожно! Что случилось?! – он поднял меня на ноги, подхватив обеими руками. Я сразу же ринулся в заросли. Дядя побежал следом за мной.

– Подстрелил! – крикнул он, едва увидев оленя. По его лицу пробежала какая-то странная улыбка, и он обнял меня. На глазах у него выступили слезы.

⁂

В тот день охота оказалась не такой удачной, как предсказывал тот охотник, но все же мы подстрелили шесть оленей, и довольно крупных. Мой оказался самым большим; дядя Имаи всю обратную дорогу не отпускал меня от себя и без конца хвастался моим приключением. По пути мы снова разделились: одни вернулись на лодке, другие пешком посуху. Вместе с дядей я возвращался пешком.

Кроме меня и дяди Имаи, пешком возвращались судья и еще пятеро охотников. Когда мы добрались до тропы, ведущей по склону горного перевала, судья остановился и выстрелил в маленькую черную птичку, сидевшую на скале над рекой. Я бросился подобрать ее, но когда собрался отдать ее судье, тот что-то прошептал дяде Имаи, и тот, с серьезным видом поблагодарив, взял птичку себе. Мне это показалось странным, но я так и не понял, в чем дело.

С того дня прошло два месяца. Все это время я почти каждый день забегал в гости к дяде Имаи и ходил с ним охотиться на птиц. Однажды, придя домой, отец сказал: «Имаи Тэцуя-сан застрелился». Мы с матерью испугались.

Тэцуя-сан был единственным сыном дяди Имаи, но, к несчастью, четыре или пять лет назад он сошел с ума, и хоть он и не буйствовал, но рассудок потерял окончательно. К тому времени ему исполнилось двадцать два и, будь он здоров, отец возлагал бы на него большие надежды. Но дядя Имаи утратил их все и, впав в отчаяние, лишь пил и ходил на охоту; казалось, он и сам повредился в уме. Отец и все остальные очень его жалели.

И вот теперь Тэцуя-сан застрелился и умер; пусть и сумасшедший, все же единственный сын, и отец испробовал все возможные лекарства от душевной болезни. Тот ворон, подстреленный на перевале, тоже, как выяснилось, предназначался для лекарства. Но страшный конец все же наступил, и теперь уже ничего не исправить.

С месяц после этого я не заходил к дяде Имаи. Мне было слишком жаль на него смотреть. И вот однажды, придя из школы, я увидел, как он о чем-то разговаривает с моими родителями в гостиной. В тот вечер и у отца, и у матери были ужасно серьезные лица, и они потихоньку о чем-то переговаривались с моим старшим братом.

Так я стал приемным сыном дяди Имаи. Дядя стал мне отцом. С тех пор всякий раз, когда