Туман над рекой - Доппо Куникида

я весь покрылся холодным потом, разом взмок, и пот ручьем катился у меня из подмышек. Когда ничего не происходит – это тоже своего рода пытка.

Я увлеченно писал, мои руки и глаза двигались машинально, а все остальные органы были полностью сосредоточены на шуме за спиной. Меж тем кто-то и правда подошел ко мне сзади и остановился почти вплотную ко мне. Над ухом послышалось чье-то дыхание. Кто бы на моем месте не напрягся! Возможно, кто-то нечувствительный, вроде тебя, не поймет – прости, прости, – но у меня сдавило горло и потемнело в глазах. Все это продолжалось уже полчаса, и я, наверное, упал бы в обморок, но тут же у меня над ухом громко сказали: «Ох и хорошо у вас выходит».

Я удивленно обернулся: позади меня стоял старик лет шестидесяти и, чуть наклонившись, смотрел через мое плечо. Я с облегчением выдохнул и сказал: «Да вы меня напугали!» Старик с невозмутимым видом опустил вязанку хвороста, которую держал за спиной, на землю и спросил, не художник ли я; я сказал, что только учусь, и он с нескрываемым восхищением начал разглядывать картину.

Это ненадолго замолчал и пристально посмотрел на собеседника, а потом добавил, будто припомнив:

– Да, кстати, мне удалось его зарисовать.

С этими словами он хлопнул себя по ляжкам. Наверняка местным крестьянам было запрещено собирать хворост в лесу в императорских угодьях, но они все равно ходили туда без всякого стеснения. Об этом знали и Токида, и Это. И Это, услышав шорох в лесу, наверняка бы об этом вспомнил, если бы лучше подумал.

– Ну так вот, мне стало невероятно стыдно, и я, еще больше разгорячившись, продолжил писать. Уже почти закончив, я достал сигарету и закурил, а старик, который все это время молча смотрел, вдруг с самым серьезным видом спросил, не отдам ли я ему эту картину. Его просьба меня позабавила, но он добавил, что хочет пожертвовать ее в святилище Хатимангу в Ёёги в честь его перестройки. Он пустился рассказывать, как роскошно обновили святилище, а я слушал и думал, что для меня эта картина по-своему памятная вещь и старик этот тоже по-своему важный для меня человек. Поэтому, если я сейчас отдам ему картину и он пожертвует ее святилищу, когда в следующий раз мне захочется все бросить, я пойду туда, посмотрю на картину, вспомню сегодняшний день, и, может, во мне снова пробудятся силы двигаться дальше. Поэтому я решил отдать картину старику. Он ужасно обрадовался и хотел было сразу ее забрать, но я сказал, что лучше принесу ее завтра, а сегодня хочу забрать домой и немного доработать. Тогда он предложил по пути заглянуть к нему – мол, это совсем близко – и, не дожидаясь ответа, решительно направился к дому. Отчасти из любопытства я последовал за ним. Дом оказался больше, чем я предполагал, во дворе громоздились мешки с зерном, встречать нас вышли старуха и молодая хозяйка, сразу бросились смотреть картину, подавать чай – словом, началась суматоха. Я обещал, что назавтра сам принесу им картину. Сегодня идет дождь, так что я не знал, как быть, но подумал, что нехорошо подводить людей, которые меня ждут, и решил все же отнести картину.

Токида слушал художника молча, не вставляя ни слова, а когда Это договорил, с серьезным видом спросил:

– А девушки в том доме не было?

– Только девочка лет восьми, – как ни в чем не бывало ответил Это.

– Это жаль. Будь там красавица лет семнадцати, которая могла бы стать тебе натурщицей, вот бы вышла повесть, – сказал Токида и расхохотался. Иногда он говорил такие неподобающие учителю вещи и сам же над ними смеялся – это была еще одна его привычка.

– Ну не все было бы так гладко, ха-ха-ха! Ладно, я пойду, спасибо, что выслушал, – Это поднялся с места, и тут перед домом раздался чей-то голос.

– Опять случилось прошлой ночью, небось, слышали уже. В этот раз малый тридцати лет. Да что с него такого взять, не приходил бы с куртизанкой лет так восемнадцати; вот-вот жара начнется, вот у него, видимо, голова и закружилась, – громко разглагольствовал хозяин овощной лавки у переезда.

– И верно, когда грудь застывает, вся кровь приливает к голове. Оттого люди с ума и сходят, – сказал кто-то из жителей нагая.

– Ты смотри, как у него складно выходит, – пробормотал Это.

– Я себе каждый вечер беру бутылочку лекарства от головокружения на четыре го в винной лавке и выпиваю, а под поезд мне что-то совсем неохота, ха-ха-ха!

– Так этого мало, небось, скажи сегодня хозяйке, пусть тебе еще два го поставит.

– А все от того, что в груди застывает, – как-то странно засмеялись в ответ.

3

Времени было уже за восемь вечера, шел тихий дождь, и овощную лавку у железнодорожного переезда закрыли пораньше. Хозяин сидел, скрестив ноги, на полу у длинной жаровни и шумно похлебывал четыре го своего обычного лекарства, жена смотрела на него, а дочь О-Кику сидела рядом за шитьем и время от времени поднимала голову, поглядывая на двери.

– Ясно, похоже четырех го недостаточно.

– Что значит «ясно»?! – жена явно была недовольна.

– Что лекарства от головокружения мало.

– Глупости говоришь, – она явно не понимала, к чему он клонит.

– О-Кику, принеси еще два го.

– Не надо, он шутит. Ну что за глупости, – сердито сказала жена и взяла в руки бутылочку от сакэ. – Да тут же еще есть.

– Ну есть и есть, принеси еще два го. Завтра все равно ничего слушать не будешь.

– А что ж тут слушать, скажи на милость? Вот уж дурак.

– Да ты только себя слушаешь, а я вот ходил сегодня в книжную лавку, рассказал, что утром было, и мне один парень из нагая поведал, мол, говорят, когда грудь застывает, от этого головокружение и случается. Слышишь, что сказал? Я ему и говорю, что, мол, и так каждый вечер пью лекарства по четыре го, а вот под поезд попасть совсем не хочу. А он мне и отвечает, мол, скажи своей хозяйке, пусть еще два го добавит.

– Вот и сказал бы, что не его ума дело, – ответила жена, но от улыбки не удержалась. Дочь тоже засмеялась.

– Вот и принеси мне еще два го.

– Хватит тебе уже на сегодня. Дорога раскисла, пожалей О-Кику, – ласково сказала жена.

– Ничего, я схожу. – О-Кику отложила шитье.

Хозяин пристально смотрел на последнюю чарку, глаза его затуманились, и он всем телом закачался.

– Видишь, хватит и четырех.

Все трое какое-то время молчали. Снаружи тоже не доносилось звуков, даже дождя не было слышно.

– А лекарство-то, кажется, подействовало.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся хозяин. – Но как бы голова ни кружилась, под поезд я попасть не хочу. Нет уж, лучше помереть дома, ночью, спокойной смертью. Что было в голове у этого малого утром, коль он забрел на рельсы?

– Ну что за гадость! Может, переедем куда-нибудь отсюда? – безрадостно спросила жена.

– Да что ты несешь? Помер себе и помер, не нам же назло. Нашу лавку у переезда все здесь знают, куда нам переезжать? Кому охота помереть на этом переезде, пусть помирает сколько влезет, нам же лучше, еще и заработаем на этом, – веско сказал хозяин, поднялся на ноги и отправился в уборную. – А я ему за это из окна уборной заупокойную молитву прочитаю.

– В том-то и дело, – сказала жена с кислым видом и посмотрела на дочь. Та сидела с серьезным лицом и молчала.

Хозяин открыл окно уборной, но снаружи одновременно шел дождь и светила луна, и в ее тусклом свете все было словно в тумане. Прямо под окнами проходила железная дорога. Возле путей стоял мужчина под раскрытым зонтом; услышав, как открывается окно, он тихонько отошел и прислонился к стене дома. Хозяин его заметил.

– Вот что ни говори, а самое главное – это что ты живой, – громко начал он рассуждать про себя. – Ты же в любой момент помереть можешь, а если помрешь – все, жизнь кончена.

Раздался странный звук, как будто кто-то пытался подавить смех, но хозяин лавки этого не замечал.

– Вот ты пока живой, ты что угодно можешь делать. Нет денег – заработай. Девчонка не любит – другую найди. А как помрешь, так ничего уже и не поделать.

Пришла дочь.

– Что вы