Туман над рекой - Доппо Куникида

читал, расположившись под все той же сосной, мы с Айко поднимались на вершину холма и, присев там на камень, провожали заходящее солнце!

Так и началась моя первая любовь, она и стала последней. Поэтому-то я и сам ношу теперь фамилию Осава.

Прощальный подарок

Моти обычно бывают круглыми, но, чтобы привлечь внимание покупателей, их стали сворачивать треугольником, и вот, как ни странно, благодаря этой нехитрой уловке с необычным образом обернутой в тесто сладкой бобовой пастой слава о треугольных моти разошлась по всей округе; и дела пошли даже слишком хорошо для такой маленькой чайной. Но молодежь стала поговаривать, мол, одними моти выпивох только дразнить, – и с недавних пор здесь начали подавать и чарочку местного сакэ.[40]

На восточной окраине квартала в одну улицу и меньше чем на пятьсот дворов есть каменный мост; за ним улочка, по обеим рядам которой выстроились дома с соломенными крышами – тут живут не торговцы и не крестьяне. Здесь есть святилище Хатимангу, от этих ворот начинается односторонняя улица, а в самом конце ее и находится чайная, где подают треугольные моти. За ней зеленеют рисовые поля, за которыми начинаются соляные пруды, и, хоть из-за высокой плотины и не видно моря, очарование больших и малых островков, раскиданных в открытом море совсем неподалеку, распространяется и досюда и придает пейзажу весьма приятный вид. Должно быть, и ему чайная отчасти обязана своим успехом. К тому же она находилась прямо на выходе из городка, поэтому и для городских, и для деревенских, и для идущих мимо путников обычным делом было присесть здесь, передохнуть, перекусить, опрокинуть чарочку, а потом и бутылочку под щупальца осьминога на закуску, а после, когда захочется прилечь, в неловкой позе прикорнуть прямо на скамье у чайной.

Можно подумать, что, пусть это всего лишь чайная, за годы процветания владельцы скопили богатство и потихоньку скупили не один тёбо полей в горных деревнях, но у хозяина была одна причуда: он очень хотел заполучить соляные пруды и все, что выручал с моти, тратил на соль. Он, с вдохновенным видом слагая стихи, сидел в чайной и смотрел на дымок, поднимающийся от выпариваемой соли, а о выручке вспоминал, только когда без него было никак не обойтись: среди родни уже никто не давал ему советов, чайную он полностью оставил на жену, которой помогали О-Кину и О-Цунэ. Первая приходилась племянницей хозяину, вторая – хозяйке. Худенькая О-Кину была чуть постарше кругленькой и белолицей О-Цунэ. В столице девушки были бы официантками, но тут они, не думая ни о нарядах, ни о манерах, сами работали не хуже мужчин и занимались всем: от шлифовки риса до варки красных бобов для начинки и сбивания теста для моти. При этом они никогда не жаловались и даже не казались недовольными, и пусть они и не могли отшутиться от назойливой болтовни гостей, зато весьма приветливо подносили чай. Можно было спросить их, что веселого они находят в такой работе, но спросить было некому. Когда кто-то называл их красавицами, они нисколько не заносились, а когда им говорили: «Какие вы работящие», – они беззаботно отвечали: «И вам спасибо», – и снова принимались напевать себе под нос. Так девушки и трудились изо дня в день, так проходила весна и наступала осень в провинциальной безмятежности.[41]

Зимой чайная закрывалась уже на закате, поскольку ночью не работала. Но летом со скамьи перед ней открывался вид на окрестные вечерние поля, и тут принимали посетителей до позднего вечера. Только в эту пору, после работы, О-Кину и О-Цунэ, как подобает хозяйским племянницам, в девятом часу закончив уборку и вымывшись к девяти, переодевались в светлые юкаты, брали веера и усаживались на скамью – в это время они выглядели очаровательными девушками.

Каждый вечер на скамье собирались все те же двое-трое человек. Один из них – сын каннуси из святилища Хатимангу, другой, по имени Китидзи, – беззаботный малый, понемногу зарабатыва[42] вший торговлей маслом и не имевший ни родителей, ни жены; остальные появлялись время от времени, но эти двое были завсегдатаями. В двадцать седьмом году, когда лето уже перевалило за середину, во время праздника О-Бон, в вечер танца семнадцатой ночи О-Кину и Китидзи о чем-то потихоньку, но весьма тепло перешептывались, а потом скрылись где-то в поле. Пошли слухи, и все сходились во мнении, что, скорее всего, тут ошибки быть не может: понятно, о чем молодые секретничали, уйдя на росистую тропу между полей. Однако Китидзи в то время было совсем не до этого. Он подумывал уйти в военные разнорабочие, переехать в другое место, заработать там и, если уж по возвращении опять торговать маслом, то вложить в дело какой-никакой капитал и открыть лавку. Но у Китидзи, человека упрямого и с причудами, не нашлось друга, с которым можно было бы посоветоваться, и устроить совещание прямо на скамье перед чайной ни с того ни с сего он тоже не мог. Он долго обдумывал свою затею в одиночестве и решился открыться только О-Кину и О-Цунэ, которые всегда были к нему добры. Он собирался рассказать О-Кину первой и завел с ней разговор, но в итоге начал говорить о себе, немного пожаловался на жизнь, так и не смог завести в тот вечер разговор о том, чтобы уйти в разнорабочие, и промолчал. О-Кину и самой показалась странной эта их беседа, но она не придала ей особого значения.[43]

На следующий вечер и вечером после Китидзи не приходил. Когда он не показался и на третий вечер даже в одиннадцатом часу, хотя обычно приходил еще до девяти, кто-то сказал, что он и маслом не торговал в последние два дня и, может быть, простудился – не сходить ли назавтра его проведать? Луна светила ярко, казалось, что сейчас день, отбрасывая отчетливые тени.

В этот момент он, не сказав свое обычное серьезное «Добрый вечер», молча подошел, присел на скамью и зевнул; кто-то обратил внимание на то, что Китидзи ведет себя странно, а кто-то не заметил ничего.

О-Кину как ни в чем не бывало сказала:

– Что случилось, Кити-сан?

– Да так, простыл немного, отлеживался пару дней, – когда он, неспособный соврать даже самому себе, все же соврал, остальные, не уличив его во лжи, стали выказывать обеспокоенность о его здоровье, и Китидзи растерялся.

– Спасибо, уже все хорошо.

– Вот и славно. К слову, Кити-сан, а ты женой обзавестись не хочешь? – услышав этот странный вопрос, Китидзи растерянно посмотрел на Коэмона, хозяина чайной, и, решив, что тот шутит, переспросил:

– Женой, говорите?

– Женой, а что в этом такого? Ты, когда один, даже слегка простудившись, делами заниматься не можешь, а вот жена могла бы присмотреть и за тобой, и за торговлей, разве не так?

Молодого мужчину двадцати восьми лет подобные вопросы обычно не смущают, и хотя Китидзи был человек порядочный и трудности привык встречать с улыбкой, он с непонимающим видом посмотрел на хозяина и спросил:

– А как же я ее прокормлю?

– А-ха-ха, ничего, поедите один рис да вместе заработаете. Чем ты ее угощать собрался? Чай не лошадь для подношения Тэндзин-сама, чтобы ее холить и лелеять.

– Китидзи-сан наверняка станет заботиться о жене, – с чисто женской тонкостью суждения заметила непосредственная О-Цунэ. О-Кину согласилась:

– Да, это наверняка, – и это было не простой любезностью.

– Ничего себе! Ну, конечно, рано еще об этом говорить, но что ж будет, если О-Кину-сан или О-Цунэ-сан – неважно – выдадут за тебя? – сказал сын каннуси с бесцеремонностью молодого господина, но О-Кину вдруг ответила:

– Ну тогда я пойду. Киссан, ты не против?

– А-ха-ха-ха-ха, ну что за глупости? Давайте-ка спать, доброй ночи всем! – и дядя Коэмон, поглаживая облысевшую раньше времени голову, скрылся внутри.

– И я домой, может, во сне увижу войну, – сказал сын служителя, вставая с места, но Китидзи, словно пытаясь остановить его, спросил:

– Как думаете, а война еще долго продлится?

Сын каннуси, не принявший вопрос Китидзи всерьез, заявил, что настоящая война только начинается, и, поднявшись, добавил:

– С нетерпением жду завтрашних газет. Особенного воодушевления нет – говорят, войну не выиграть, – но состояние нашей армии превосходное, так что и ожидание ощущается совсем иначе, – он пожелал всем доброй ночи и ушел, остались только две девушки и Китидзи,