Туман над рекой - Доппо Куникида

к своему дяде и с тех пор за три года возвращалась домой только один раз на Новый год.

Мачеха была в хорошем расположении духа, обращалась с ней ласково, с какой-то наигранной добротой, а потом начала убеждать, мол, у семьи жениха и поля, и земли столько и в городе, и в горах, и сам он ей знаком… О-Кину не знала, что ответить.

В тот же день около семи вечера в чайную, где подавали треугольные моти, прибыл с одного из местных постоялых дворов молодой человек. Все подумали, что он пришел за моти, но он попросил хозяина уделить ему немного времени. Возможно, Коэмон подумал, что посетитель важнее, чем соль, потому что вышел к нему сразу же.

На следующий день Коэмон сидел сложа руки в дальней комнате и рассеянно о чем-то думал. Как только О-Кину вернулась из родной деревни и вошла в чайную, О-Цунэ с серьезным видом сказала:

– Дядя ждет тебя в дальней комнате. Хочет с тобой поговорить.

О-Кину тоже хотела поговорить с дядей и, торопливо пройдя через внутренний дворик, вошла в комнату. Увидев, что на дяде нет лица, она сказала:

– Вот я и вернулась, дядя, из дома велели передавать вам привет.

– У родителей к тебе было дело: не иначе, сосватать хотели.

– Так и есть. Отправляйся, говорят, замуж в Намба.[44]

– А ты что же?

– Отговорилась, мол, хочу с дядей посоветоваться как следует, – с сомнением ответила О-Кину.

– Вот как, – сказал дядя и тяжело вздохнул.

– Дядя, а у вас ко мне какое дело?

– Ну, делом это не назвать, только смотри не пугайся. Кити-сан заболел и умер.

– Ах! – О-Кину побледнела, и на ее глазах выступили слезы.

– Да я и сам поразился. Пришел вчера один парень из местных постояльцев, думали, просто посетитель, а он сразу меня спросил. Я вышел. Оказывается, он был другом Кити-сана и ухаживал за ним, когда тот заболел. Умирая, Кити-сан отдал этому парню двести иен и велел передать их Коэмону, хозяину чайной, где треугольные моти подают, и сказать, чтобы половину денег отдал тебе, а другую половину пустил на то, чтобы подновить надгробие его семьи. Такая была его последняя воля. Я даже не знал, что и ответить, когда услышал. Сказал только, что понял, заплакал и пошел обратно.

– Что же теперь делать? Бедняжка, – О-Кину не могла сдержать слез.

– Так вот, согласно его последней воле, отдаю тебе сто иен, прими их, пожалуйста, – Коэмон протянул ей деньги, но О-Кину остановила его:

– Дядя, я эти деньги принимаю и благодарю за них Киссана. Возьмите их и закажите по нему достойную поминальную службу. Об этом прошу вас я сама.

Маленькая весна

1

В тот день в начале ноября я с самого утра заперся в кабинете и читал сборник поэзии Вордсворта, с этой книгой у меня были особенные отношения. Я приобрел ее уже целых восемь лет назад незабываемым вечером двадцать первого сентября. Ах, эти далекие годы! Сейчас они казались мне сном.

В последние пару лет в моем кабинете эта книга встречала особенно холодный прием среди двадцати-тридцати прочих и стояла забытая в самом пыльном углу книжной полки. Нет, примерно раз в месяц я доставал ее и просматривал, но не более; строки и строфы, от которых у меня когда-то блестели глаза и трепетало сердце, теперь были равнодушно размечены красными и синими линиями, и сила, которая раньше трогала меня, уже их покинула. Не раз я спрашивал себя: в чем причина? Сам же и отвечал, что это очевидно, что я должен был понимать это с самого начала, что меня, рыдавшего в три ручья над судьбой Люка из «Майкла», так же, как и Люка, в какой-то момент заманила в свои сети мирская суета.

Но теперь я с гордостью позволял себе это, думая: «Я зрелый человек». Ах, зрелость. Ничего удивительного.

…Нисходит человек в долину лет…

Разве не я жирно подчеркнул синим карандашом эту строку в девятой части «Прогулки»? Такая судьба уготована нам всем; доказательством тому те мои друзья, которые, как и я, любили природу, видели в ней друга и жили среди возвышенных чувств, а сейчас стали полноценными реалистами и за сплетнями о ком-то непременно замечают: «Ему недостает здравого смысла»; или «Он конторский служащий, но есть в нем кое-что этакое…», – а когда заходит разговор о былом, краснеют, почесывают от смущения затылок и говорят: «Тогда мы оба были молоды».

Не я бросил Вордсворта, это Вордсворт меня покинул. Что бы теперь я мог понять, иногда доставая книгу и заглядывая в нее? Наверняка он писал стихи не таким образом, чтобы их понимали конторские служащие и зрелые господа.

К слову, я сам, хоть и произвел себя в зрелые, но, похоже, так до конца и не созрел: в реальности у меня как-то не складывалось, и в то время я заперся дома и мало общался с миром. Видимо, именно поэтому книга стихов Вордсворта раз или два в неделю оказывалась у меня на столе.

«Однажды в начале ноября я с самого утра заперся в кабинете и читал», – снова напишу я.

2

И вчера, и сегодня стояли ясные осенние дни, настоящая маленькая весна: прекрасная погода и для работы, и для прогулки, и для чтения. На душе у меня было ясно, как в строках Вордсворта: «Минул год, и мысли мои стали прозрачны, как вода, небо засияло, как зеркало, и ясны стали свет и тень, отражая друг друга…» – однако что-то словно сдерживало меня, не позволяло душе трепетать. Я не мог ни решительно взяться за дело, ни погрузиться в размышления. Настало как раз то время, когда и чувства, и воля, и ум вошли в полную силу. Зимой человек ежится от холода, весной становится вялым, летом его силы иссякают, и разве что осенью он в полной мере наслаждается здоровьем и душевными силами. Все же даже в это время года мои чувства к Вордсворту немного изменились: я словно стал как-то интимнее воспринимать послевкусие от его строк. Укрывшись под южным окном от солнечных лучей за стеклом, я прочитал несколько сонетов, а потом перешел к «Строкам, написанным на расстоянии нескольких миль от Тинтернского аббатства». Вот это стихотворение:

Пять лет прошло; зима, сменяя лето,

Пять раз являлась! И опять я слышу

Негромкий рокот вод, бегущих с гор,

Опять я вижу хмурые утесы —

Они в глухом, уединенном месте

Внушают мысли об уединенье

Другом, глубоком, и соединяют

Окрестности с небесной тишиной.

Опять настала мне пора прилечь

Под темной сикоморой и смотреть

На хижины, сады и огороды,

Где в это время года все плоды,

Незрелые, зеленые, сокрыты

Среди густой листвы. Опять я вижу

Живые изгороди, что ползут,

Подобно ответвленьям леса; мызы,

Плющом покрытые; и дым витой,

Что тишина вздымает меж деревьев!

И смутно брезжат мысли о бродягах,

В лесу живущих, или о пещере,

Где у огня сидит отшельник.

Долго

Не видел я ландшафт прекрасный этот,

Но для меня не стал он смутной грезой.

Нет, часто, сидя в комнате унылой

Средь городского шума, был ему я

Обязан в час тоски приятным чувством,

Живящим кровь и в сердце ощутимым,

Что проникало в ум, лишенный скверны,

Спокойным обновлением; и чувства

Отрад забытых, тех, что, может быть,

Немалое влияние окажут

На лучшее, что знает человек, —

На мелкие, невидные деянья

Любви и доброты. О, верю я:

Иным я, высшим даром им обязан,

Блаженным состояньем, при котором

Все тяготы, все тайны и загадки,

Все горькое, томительное бремя

Всего непознаваемого мира

Облегчено покоем безмятежным,

Когда благие чувства нас ведут,

Пока телесное дыханье наше

И даже крови ток у нас в сосудах