Туман над рекой - Доппо Куникида

и на скамье стало совсем просторно. Уже совсем стемнело, хоть и светила луна; если бы не свежий ветерок, вечер был бы невыносимо душным. Китидзи упал на скамью, яростно обмахиваясь веером и тяжело вздыхая.

– Похоже, вы не совсем еще поправились, Киссан, – сказала О-Кину.

– Я соврал про простуду.

– И зачем же соврали?

– Да просто так.

– Вот чудак, мы же волнуемся, – засмеялась О-Кину, а О-Цунэ добавила:

– И все-таки вы из-за чего-то переживаете.

– Ну и у него есть о чем переживать, говорят же, нет забот только у дураков, лошадей да оленей.

– Еще молодой господин, – шепотом добавила О-Цунэ, которая и сама была из того же теста.

– Лучше пойдемте к морю, – предложила О-Кину, но тут дядя крикнул из чайной:

– Уже поздно, не ходите!

– Дядя, вы еще не спите? Сейчас прилив, мы только немного окунемся на мелководье.

– Слишком опасно, время-то позднее.

– С нами Кити-сан пойдет.

– Ну, тогда так и быть, идите.

Волей-неволей Китидзи пришлось идти вместе с ними; под предводительством О-Кину они по дороге дошли до самой дальней межи, обогнули плотину и оказались у моря. Вода в заливе была спокойной, и в этой тишине окруженное скалистыми островками море выглядело как озеро далеко в горах; луна светила так ярко, что песок на мелководье серебристо блестел. В лодке, которую вытащили на берег повыше, О-Кину и О-Цунэ скинули юкаты и с удовольствием вошли в воду: обе росли у моря и привыкли к нему так, что могли все песчинки пересчитать. Наблюдая, как они бесстрашно входят в воду, пока та не оказалась им по грудь, Китидзи осторожно переложил из-за пазухи в рукав два черепаховых гребня, завернутых в бумагу, проворно разделся и подошел к девушкам, чтобы попросить их не идти дальше.

– Кити-сан, смотри, под водой даже ногти на ногах разглядеть можно, – сказала О-Цунэ.

– Пойдемте уже обратно, – попросил Китидзи.

– Пока по шею не зайду, как будто и не купалась, так что я еще немного дальше, – потянув за собой О-Цунэ, О-Кину легко поплыла вперед, и вот они уже на четырнадцать или пятнадцать кэн впереди.

– Так хорошо! Киссан, идите к нам, – позвала О-Кину, но Китидзи, сложив на груди руки, смотрел, как они плавают, и ничего не ответил.

Они дружили достаточно близко, чтобы девушки не стеснялись купаться вместе с ним и дразнить его, уплывая слишком далеко в море, но с тех пор как Китидзи задумал стать армейским разнорабочим, его больше ничего не волновало. В семнадцатую ночь он так и не смог ничего рассказать О-Кину, а после этого не набрался смелости посоветоваться с ней, думал в одиночестве два или три дня, бросив даже работу, и вот решился назавтра рано утром отправиться в Хиросиму. Но уйти, ничего не сказав напоследок девушкам из чайной, он тоже не мог, и как раз сегодня вечером решился было рассказать все начистоту Коэмону, О-Кину и О-Цунэ и уйти, даже если его начнут удерживать. Китидзи подумал и о том, что его может сразить пуля или болезнь и его дорога окажется в один конец, поэтому, изрядно поломав голову над прощальным подарком, он купил девушкам по гребню. Но то ли всерьез, то ли в шутку Коэмон завел разговор о жене, и Китидзи опять ничего не смог сказать, решив, что теперь нелепо начинать этот разговор. И хоть О-Цунэ и заметила, что его что-то тревожит – вот он, случай – всеобщее внимание снова отвлек какой-то дурацкий вопрос, и Китидзи не смог даже вытащить из-за пазухи гребни. Теперь на душе было так тяжело, что стало не до купания: тоска ли тому виной или смятение, но если бы ему вздумалось сейчас поплавать, он быстро стал бы кормом для рыб.

– Киссан, идите к нам! – снова позвала его О-Кину.

– Я домой пойду, – Китидзи быстро вышел на берег и, не обращая внимания на крик: «Подожди нас, мы тоже выходим!», – никого не дожидаясь, чувствуя себя так, словно за ним гонятся враги, поспешно оделся, бросил взгляд на головы О-Кину и О-Цунэ, то и дело появлявшиеся над серебристыми волнами, пока девушки плыли к берегу, пошел другой дорогой: поднялся на плотину, огляделся по сторонам и через заросли мисканта поспешно зашагал к святилищу.

Величественное святилище, окруженное вековыми соснами, было залито лунным светом, только ступеньки перед молельней скрывались в тенях деревьев. Китидзи остановился у ступенек и, почтительно поклонившись и вложив в молитву всю душу, поблагодарил богов за то, что он благополучно дожил до этого дня, попросил защиты от холодной росы, от дождя и ветра, когда он отправится в чужую сторону, на поле боя, где поджидают опасности; затем помолился о благополучии Коэмона, О-Кину, О-Цунэ и прочих, и чтобы они снова все вместе собирались следующим летом прохладными вечерами на той же скамье, и он снова был бы с ними. Закончив молитву, Китидзи какое-то время стоял, не поднимая головы, а потом, словно опомнившись, порылся за пазухой, вытащил сверток с гребнями и положил его на ящик для пожертвований. Если кто-то другой найдет их раньше, пусть забирает, но если девушки, как обычно рано утром, пока еще светает, пойдут в святилище, то наверняка их увидят. Так он решил и быстро ушел.

О-Кину и О-Цунэ меж тем вышли на берег и вытирались.

– О-Цунэ-сан, давай заглянем сейчас к Киссану домой. Все-таки что-то с ним не так, я волнуюсь.

– Завтра с утра пораньше сходим. Будем идти из святилища и как раз заглянем. Если сейчас слишком задержимся, дядя будет волноваться.

– И правда, – не стала настаивать О-Кину, и девушки плечом к плечу, потихоньку напевая на два голоса, пошли домой.

⁂

В те времена молодые люди неожиданно куда-то исчезали; в основном они шли в армейские рабочие. Не подозревая, что Китидзи стал одним из них, в чайной какое-то время о нем судачили, но не прошло и семидесяти пяти дней, как даже его имя словно куда-то исчезло. О-Кину и О-Цунэ трудились не покладая рук, Коэмон предавался мыслям о стихах и соли, сын каннуси увлеченно читал газеты – так, без перемен, окончилось лето, минула осень и наступила зима. Тем вечером дул пронизывающий ветер и шел снег, чайную закрыли еще раньше, чем обычно. Коэмон был солидный человек, не искавший утешения в сакэ; не позволяя себе даже прикорнуть под котацу, он величественно сидел у жаровни, курил и, опустив голову, раздумывал над стихом.

– Да уж, в такую погоду и обезьяна от соломенной накидки не откажется.

– И правда, – откликнулась О-Кину, но больше никто разговор не поддержал: тетушка и О-Цунэ были слишком поглощены шитьем. В доме стояла тишина, которую нарушали только тиканье стенных часов да ветер, завывавший на улице.

– Что сейчас делает Кити-сан? – вдруг громко спросил Коэмон.

– Я тоже как раз об этом подумала, – отложив шитье, О-Кину посмотрела на дядю: тот казался всерьез встревоженным.

– Дядя, там ведь сейчас, наверное, ужасно холодно, – сказала О-Цунэ, зашивая подошву таби.

– Ладно вам, Кити-сан крепкий, он и в такую погоду не замерзнет, – заметила тетушка, вдевая нитку в иголку.

– Да я бы не сказал, погода очень уж дрянная.

– Главное, чтобы вернулся, – подхватила за дядей О-Кину. – Сколько денег ни заработай – если испортить здоровье, ничего хорошего не выйдет.

– Будет тебе, он такой человек, что если уж ушел на заработки, не вернется, пока не накопит сколько следует. Редкого упорства человек, не хотелось бы, чтоб такой умер.

– И то правда, – сказала О-Кину, а тетушка добавила:

– Все будет хорошо, к тому же он ведь лишнего не пьет и не безобразничает.

Она раздраженно поправила выбившиеся на висок волосы тем самым гребнем, который Китидзи оставил как прощальный подарок: тем утром О-Кину и О-Цунэ нашли сверток. О-Цунэ обрадовалась, решив, что это подарок богов, и прятала один в ящике комода для особых случаев, а О-Кину подарила второй гребень тетушке.

В конце марта двадцать восьмого года О-Кину получила от родителей письмо, в котором те просили ее взять два дня выходных и вернуться домой; такая просьба была редкостью, и дядя Коэмон, хоть что-то и заподозрил, все же согласился. Захватив в качестве гостинца треугольных моти, О-Кину отправилась домой в деревню за три ри от городка. Мачеха ее, разумеется, хотела поскорее спровадить из дома О-Кину, чтобы ее место заняла ее родная дочь О-Мацу, поэтому отношения между мачехой и падчерицей были натянутые. Под каким-то предлогом О-Кину перебралась