Туман над рекой - Доппо Куникида

Едва ль не прекратится – тело спит,

И мы становимся живой душой,

А взором, успокоенным по воле

Гармонии и радости глубокой,

Проникнем в суть вещей.

И если в этом

Я ошибаюсь, все же – ах! – как часто

Во тьме, средь обликов многообразных

Безрадостного дня, когда все в мире

Возбуждено бесплодной суетой, —

Как часто я к тебе стремился духом,

Скиталец Уай, текущий в диких чащах,

Как часто я душой к тебе стремился.

А ныне, при мерцанье зыбких мыслей,

В неясной дымке полуузнаванья

И с некоей растерянностью грустной,

В уме картина оживает вновь:

Я тут стою, не только ощущая

Отраду в настоящем, но отрадно

Мне в миге этом видеть жизнь и пищу

Грядущих лет. Надеяться я смею,

Хоть я не тот, каким я был, когда,

Попав сюда впервые, словно лань,

Скитался по горам, по берегам

Глубоких рек, ручьев уединенных,

Куда вела природа; я скорее

Напоминал того, кто убегает

От страшного, а не того, кто ищет

Отрадное. Тогда была природа

(В дни низменных, мальчишеских утех,

Давно прошедших бешеных восторгов)

Всем для меня. Я описать не в силах

Себя в ту пору. Грохот водопада

Меня преследовал, вершины скал,

Гора, глубокий и угрюмый лес —

Их очертанья и цвета рождали

Во мне влеченье – чувство и любовь,

Которые чуждались высших чар,

Рожденных мыслью, и не обольщались

Ничем незримым. Та пора прошла,

И больше нет ее утех щемящих,

Ее экстазов буйных. Но об этом

Я не скорблю и не ропщу: взамен

Я знал дары иные, и обильно

Возмещены потери. Я теперь

Не так природу вижу, как порой

Бездумной юности, но часто слышу

Чуть слышную мелодию людскую

Печальную, без грубости, но в силах

Смирять и подчинять. Я ощущаю

Присутствие, палящее восторгом,

Высоких мыслей, благостное чувство

Чего-то, проникающего вглубь,

Чье обиталище – лучи заката,

И океан, и животворный воздух,

И небо синее, и ум людской —

Движение и дух, что направляет

Все мыслящее, все предметы мыслей,

И все пронизывает. Потому-то

Я до сих пор люблю леса, луга

И горы – все, что на земле зеленой

Мы видеть можем; весь могучий мир

Ушей и глаз – все, что они приметят

И полусоздадут; я рад признать

В природе, в языке врожденных чувств

Чистейших мыслей якорь, пристань сердца,

Вожатого, наставника и душу

Природы нравственной моей.

Быть может,

Не знай я этого, мой дух в упадок

Прийти бы мог; со мной ты на брегах

Реки прекрасной – ты, мой лучший друг,

Мой милый, милый друг; в твоих речах

Былой язык души моей я слышу,

Ловлю былые радости в сверканье

Твоих безумных глаз. О да! Пока

Еще в тебе я вижу, чем я был,

Сестра любимая! Творю молитву,

Уверен, что Природа не предаст

Ее любивший дух: ее веленьем

Все годы, что с тобой мы вместе, стали

Чредою радостей; она способна

Так мысль настроить нашу, так исполнить

Прекрасным и покойным, так насытить

Возвышенными думами, что ввек

Злословие, глумленье себялюбцев,

Поспешный суд, и лживые приветы,

И скука повседневной суеты

Не одолеют нас и не смутят

Веселой веры в то, что все кругом

Полно благословений. Пусть же месяц

Тебя в часы прогулки озарит,

Пусть горный ветерок тебя обвеет,

И если ты в грядущие года

Экстазы безрассудные заменишь

Спокойной, трезвой радостью, и ум

Все облики прекрасного вместит,

И в памяти твоей пребудут вечно

Гармония и сладостные звуки, —

О, если одиночество и скорбь

Познаешь ты, то как целебно будет

Тебе припомнить с нежностью меня

И увещания мои! Быть может,

Я буду там, где голос мой не слышен,

Где я увижу взор безумный твой,

Зажженный прошлой жизнью, – помня все же,

Как мы на берегу прекрасных вод

Стояли вместе; как я, с давних пор

Природы обожатель, не отрекся

От моего служенья, но пылал

Все больше – о! – все пламеннее рвеньем

Любви святейшей. Ты не позабудешь,

Что после многих странствий, многих лет

Разлуки, эти чащи и утесы

И весь зеленый край мне стал дороже…

Он сам тому причиной – но и ты![45]

Вот о чем эти стихи. Я снова перечитал их. Посмотрев, какие фрагменты выделял особенно сильно, я обнаружил, что особое внимание уделил строкам: «Пять лет прошло; зима, сменяя лето, / Пять раз являлась!» – в самом начале, далее: «Я тут стою, не только ощущая / Отраду в настоящем, но отрадно / Мне в миге этом видеть жизнь и пищу / Грядущих лет»; и «Уверен, что Природа не предаст / Ее любивший дух». Кроме того, я выделил еще одну строфу: «Пусть же месяц / Тебя в часы прогулки озарит…»

Причем подчеркнул даже дважды. Почему и когда я их подчеркнул толстым синим карандашом?

«Семь лет прошло», – невольно пробормотал я. И верно! Семь лет минуло как сон.

3

Я особенно зачитывался Вордсвортом, когда жил в Саики в провинции Бунго, где год проработал сельским учителем.

Сейчас, когда я читал о берегах реки Уай, мне сами собой приходили на ум воспоминания о жизни в тот год и о видах Саики. В тех краях я был больше учеником, нежели учителем; под руководством поэзии Вордсворта я учился постигать природу. И верно, ведь прошло уже семь лет. И все же перед моими глазами вставали склоны гор, реки, зеленые долины, леса тех мест во всей красе, куда ярче, чем мои родные края. Отчего же?

«Пусть же месяц / Тебя в часы прогулки озарит…» – тот год я почти полностью провел, прогуливаясь вечером и утром по горам и по полям. «Пусть горный ветерок тебя обвеет», – душой и телом я отдавал себя на милость природы. Саики, конечно, не то же самое, что Озерный край, воспетый Вордсвортом, но что-то общее между ними есть.

«Здесь дождь лил от души, но когда расходились тучи, небо становилось еще ярче, и звонче пели родники, и громче гремели водопады. И родники, и водопады полноводны, но их воды не мутны: и пена, и волны полны чистой и прозрачной синевы…»

Если мы полагаем, что эти слова Вордсворта правдивы, то в Саики бывает точно так же.

«От одного холма среди дождя к другому, то дальше, то ближе, то темнее, то светлее…» – и это в точности так же. Если говорить об облаках и тумане: «По воле случая они плывут от дола к долу и на ходу оживляют неподвижную природу, меняют неизменные картины, незыблемые образы меняют, как сны, как миражи, как призраки, как духи…» – в Саики, где много воды и много гор, все точно так же. Однако нет необходимости сравнивать мой Саики и Озерный край Вордсворта. Тот, воспевший Скотта, выходившего на прогулку с записной книжкой и карандашом, не смотрел на картины природы взглядом фотографа и в стихах воспроизводил не описание местности с горами, реками, травами и деревьями, но наблюдал за изменениями в природе и воспевал квинтэссенцию ее красоты. Если сопоставлять виды природы со строками его стихов, по всей моей стране найдется сколько угодно таких же.

Скажу только одно. Я по-настоящему читал Вордсворта, пока жил