Туман над рекой - Доппо Куникида

попытался представить себе Аяко, словно картину на шелке, но никак не мог. Передо мной, словно в тумане, вырисовывались ее глаза, большие, обрамленные длинными ресницами, безмятежные, как море Суо-Нада, и этот же туман скрывал черты ее лица; но вот из мглы выплыло круглое лицо тетушки, и она, улыбаясь, сказала своим обычным тихим и спокойным голосом: «Минэо, Минэо, смотри не задерживайся в поезде, сходи с него поскорее, я тебя заждалась». Я словно видел далеко внизу Сэкигахару, озеро Бива, Осаку, плесы Харима-Нада и Мидзусима-Нада, летел над ними, расталкивая ногами бесчисленные пики облаков.

Меня разбудил шум. Подняв голову, я понял, что поезд стоит, и в полудреме услышал голос, повторявший: «Кофудзу, Кофудзу».

«Еще только Кофудзу», – подумал я и, даже не зевнув, снова погрузился в сон.

5

На следующий день я сошел на станции в Кобэ, уладил кое-какие дела и снова сел в ночной поезд. В этот раз среди пассажиров оказался морской офицер примерно моего возраста, мы завели беседу и незаметно разговорились.

Вероятно, без помощи бренди тут не обошлось, но молодой офицер оказался невероятным хвастуном. Он говорил и о сравнении флотов разных дальневосточных стран, и о том, как вести войны в Желтом море, и о том, за сколько лет можно дослужиться от мичмана до капитана и даже до адмирала – дошло и до таких глупостей.

– Представляешь, есть и офицеры старше меня, которые в звании младшего лейтенанта уже женятся и так и собираются стареть.

– Так им легче! – ответил я, глядя на его раскрасневшееся лицо, гордо задранный нос, блестящие глаза и редкие усики.

– Легче, конечно, но если не облегчать себе так жизнь, то в одном звании на всю жизнь не застрянешь. Я вот моряк, а жены у меня нет, ха-ха-ха-ха! – расхохотался молодой офицер особенно весело и вдруг глянул на часы. – Уже половина одиннадцатого, надо бы поспать, а то тяжело потом будет, – сказал он будто про себя, сразу же лег и посмотрел на меня. – Но старшим сыновьям еще проще. Ты, должно быть, из таких. Думай о родителях и будь верен жене.

С этими словами он широко улыбнулся, и его лицо приняло очаровательно невинное выражение. Глаза у него меж тем слипались, недокуренная папироса упала на пол.

– Что-то спать хочется. Извини, – будущий адмирал отвернулся к стене и сразу же сладко заснул.

Я выбросил недокуренную сигарету и выглянул в окно. Голова у меня кружилась от бренди, разговоров и табака, и свежий ветер приятно обдувал ее. Небо над лесом на востоке покраснело: вот-вот собиралась взойти луна. В ясном безоблачном небе мерцали звезды. Какая тихая летняя ночь! Время от времени по пути мелькали и сразу же скрывались во мраке деревенские дома, стоявшие вдоль железной дороги. До моих ушей попеременно доносились то отрывистый стук колес поезда, то кваканье лягушек в ночи. Я молча смотрел на восток, ожидая, когда покажется луна.

В начале осени двадцать седьмого года меня командировали в Императорскую ставку в Хиросиме, я так же ехал ночным поездом через эти места, и от воспоминаний об этом мое сердце затрепетало. Если сравнивать с нынешней ночью, тогда мне казалось, что я взбираюсь на высокую гору: с каждым шагом мне открывается панорама все шире и шире, и с каждым этим шагом я все больше набираюсь смелости, – но на вершине меня могло ожидать и жерло вулкана. Этой же ночью все было иначе: я словно плыл на лодке, мерно покачиваясь на спокойных водах широкой реки, надо мной опускалась безветренная лунная ночь, а впереди ждала тихая радостная маленькая гавань. Более того, между той позапрошлогодней ночью и ночью сегодняшней будто был какой-то тайный уговор, и я словно чувствовал их мерное дыхание.

Поезд вдруг обогнул подножие горы, и восходящая луна скрылась из виду. Я снова присел у окна, погрузившись в мысли и рассеянно глядя на черные тени гор.

Радостные воспоминания всегда окутаны некой грустью. Но эта грусть все равно что туман, окутывающий цветы: ее дымка делает чувства глубже. Когда я вспомнил позапрошлый год, меня постепенно окутала печаль, и я подумал и о матери, оставшейся в столице, и об отце, которого не стало десять лет назад, и о друзьях – в памяти всплывало то одно, то другое, и на душу волнами накатывали то тоска по былому, то грусть, то радость. Ясная, тихая, по-своему печальная летняя ночь словно отзывалась моим чувствам.

Тело мое, казалось, тоже куда-то уплывало; на меня накатывал сон, которому я не мог сопротивляться.

– Ты что, еще не спишь? – вдруг спросил меня офицер сонным голосом.

– Нет, вот только собираюсь, – ответил я, лег и сразу же уснул.

6

Утром мы приехали в Хиросиму, а вечером от Удзина отходил пароход. Мне уже казалось, что я на родине: большая часть пассажиров на маленьком причале говорили на местном наречии.

Казалось, пароход идет по горному озеру. Подножия гор на островках окутывал синий туман. Небо было высоким и ясным; с запада в вечернем прозрачном, как вода, небе светили большие яркие звезды. Их свет отражался в водной глади длинными лучами, указывавшими в ту же сторону, что и нос парохода. Соленый ветер, летевший следом за кораблем, дул в лицо. От воды так и веяло свежестью. Кое-где виднелись белые паруса: как-никак погода стояла ветреная.

В Янадзу мы прибыли в десять вечера, и даже если бы я поехал до дома короткой дорогой в два ри и в повозке, добрался бы все равно только глубокой ночью. Мне стало жаль беспокоить тетушку в столь поздний час, и я решил остановиться в Янадзу, а на следующий день рано утром знакомой дорогой отправился домой.

Когда мы миновали перевал Табуроги, вдали смутно показался сосновый лес, что рос на холмах за нашим домом. За узкой бухтой далеко, до самого горизонта тянулось море Суо-Нада и белел на солнце дым, поднимавшийся от солеварен. «Этот год урожайный!» – подумал я, глядя, как тянутся вдаль, насколько хватает глаз, зеленые поля.

– Как рис в этом году?

– Лучше не бывает! – бодро ответил мой возница, погоняя волов. Ярко блестела роса на придорожных кустах.

Перебравшись через впадавшую в залив Якайгаву и свернув направо и вверх, мы скоро оказались на дороге меж полей, такой узкой, что повозке не проехать; здесь я слез с повозки, возница взвалил на плечо мою корзину, и мы пошли пешком. Скоро впереди показалась маленькая долина, с трех сторон окруженная холмами, – это и была колыбель, в которой я вырос. В глубине долины у подножия холма за каменной оградой стояла усадьба с белыми стенами, освещенными утренним солнцем. В этом доме я и родился.

Я вошел в ворота и поднялся по каменной лестнице, яростно квохтали во дворе куры, но в доме было тихо. Меня словно подталкивала в спину какая-то невидимая сила. Все же я остановился и прислушался.

7

Тетушки не было дома. По словам служанки О-Мицу, она еще вчера уехала с ночевкой в Марифу к Огава и обещала вернуться сегодня.

Огава из Марифу – это и есть семья Аяко. Ёсиока, моя семья, и Кондо, семья тетушки, не состояли с ними в родстве, но издавна поддерживали дружеские отношения, и, отправившись к ним с визитом, остаться на ночь было обычным делом. Наверняка тетушка поехала хлопотать обо мне.

Три дня назад, перед отъездом из Токио, я в письме предупредил ее о своем приезде и в нем же попросил снять для меня в доме Огава флигель, выходящий на море, на все лето. Планировалось, что я переночую в Кобэ, но там я уладил дела быстрее, чем планировал, и приехал на день раньше.

Тетушка, должно быть, ждала меня сегодня вечером или завтра утром, поэтому сегодня наверняка вернется из Марифу пораньше, но я хотел ускорить нашу встречу, поэтому сразу же отправил за ней парня из деревни. Тетушка приходилась младшей сестрой моему отцу и была вдовой сорока лет. Ее муж умер семь лет назад, и с тех пор, не стремясь повторно выйти замуж, она спокойно жила с единственным ребенком среди гор, лесов и полей на свое вполне приличное состояние; после того как наша семья переехала в Токио, она осталась управлять